— А что у нее с волосами? — поинтересовалось чудовище.
— Они каштановые, — объяснил Джереми. — И блестящие. А она хочет, чтобы они были золотыми.
— Зачем?
— Некто Берт очень любит, когда у девушек золотые волосы.
— Так давай, сделай ей золотые волосы!
— Не могу! Что скажут остальные?
— А разве это важно?
— Наверное, нет. Значит, все-таки можно, да?
— Кто она? — строго спросило чудовище.
— Просто девушка, которая родится в этом самом доме примерно лет через двадцать, — ответил Джереми.
Чудовище подлезло еще ближе к его пульсирующей шее.
— Если ей предстоит родиться здесь, тогда ты можешь сделать ей золотые волосы. Поспеши же, и давай спать.
Джереми довольно рассмеялся.
— Ну, что там случилось? — тут же спросила тварь.
— Я изменил их, — ответил Джереми. — Девчонка, которая сидела позади нее, запищала как мышь, которой отдавило лапу мышеловкой. И подскочила на целый фут. Это довольно большая аудитория; скамьи студентов расходятся амфитеатром от того места, где стоит лекторская кафедра, и ступеньки в проходах довольно крутые. Она зацепилась ногой за ступеньку...
Джереми разразился радостным смехом.
— А теперь что?
— Она упала и сломала себе шею. Она мертва! Чудовище сдавленно хихикнуло.
— Это очень смешная галлюцинация. А теперь верни первой девушке прежний цвет волос. Кроме тебя никто этого не видел?
— Никто, — заверил его Джереми. — Впрочем, лекция все равно закончилась, и студенты толпятся возле той, со сломанной шеей. У молодых людей под носами висят капельки пота, а девушки стараются засунуть кулачки себе в рот. Можешь приступать...
Чудовище издало довольное хрюканье и с силой прижало пасть к шее Джереми. Мальчик закрыл глаза.
Дверь в детскую неожиданно отворилась, и на пороге появилась мама. У нее было усталое, доброе лицо и улыбающиеся глаза.
— Джереми, дорогой, — сказала мама. — Мне показалось, что ты смеялся.
Джереми нехотя открыл глаза. У него были такие длинные ресницы, что они, казалось, подняли маленький ветер, словно два шелковых опахала.
Мальчик улыбнулся, и все три его зуба улыбнулись тоже.
— Я рассказывал Пуззи сказку, мама, — сонно сказал Джереми. — И она ему понравилась.
— Ты — прелесть, — промурлыкала мать и, подойдя к кроватке сына, заботливо подоткнула одеяло, но мальчик тотчас же выпростал из-под него руку, чтобы крепче прижать тварь к себе.
— А Пуззи уже заснул? — спросила мать нарочито серьезным тоном.
— Нет, — ответил Джереми. — Он.., выращивает голод.
— Как же это он делает?
— Когда я ем — голод проходит, — объяснил мальчик. — У Пуззи все наоборот.
Мать посмотрела на сына. Она любила его так сильно, что просто не могла — не способна была задуматься.
— Ты — самый замечательный сын, — шепнула она. — И у тебя самые розовые щечки на свете.
— А то как же, — согласился Джереми.
— Вот только смеешься ты странно, — заметила мать, слегка бледнея.
— Это не я, это Пуззи. Он считает, что это ты — странная.
Мама некоторое время стояла, склонившись над кроваткой сына и глядя на него. Но на самом деле на него смотрели только ее озабоченно сдвинутые брови, в то время как взгляд только скользнул по лицу Джереми и устремился на что-то другое. Затем мать облизнула губы и потрепала его по макушке.
— Спокойной ночи, малыш.
— Спокойной ночи, мамочка. Джереми закрыл глаза, и мать на цыпочках вышла из комнаты. Чудовище всегда знало, чего оно хочет.
На следующий день, когда настало время послеобеденного сна, мать в сотый раз чмокнула Джереми в лобик и проворковала:
— Ты всегда так хорошо спишь после обеда, милый!
Это была правда. После обеда Джереми всегда отправлялся в постель так же послушно, как вечером. Почему — этого мать, конечно, не знала. Возможно не знал этого и сам мальчик. Пуззи знал, но предпочитал молчать.
Оказавшись в детской, мальчик первым делом открыл ящик с игрушками и достал оттуда Пуззи.
— Готов спорить, — сказал он, — ты не прочь подкрепиться.
— Да. Так что поторопись.
Джереми быстро забрался в кроватку и крепко прижал к себе игрушку.
— Я продолжаю думать об этой девушке, — сказал он.
— О которой?
— Ну, о той, чьи волосы я изменил.
— Быть может, это потому, что ты впервые изменил человека?
— И вовсе не потому! Вспомни того дядьку, который свалился в вентиляционную шахту подземки.
— Тогда ты просто подбросил ему под ноги шляпу. Ту, которую сдуло ветром с головы какой-то дамы. Он наступил одной ногой на поля, другой запутался в тулье и — готово!
— А как насчет той девчонки, которую я толкнул под грузовик?
— Ты к ней даже и не прикасался, — спокойно возразило чудовище. — Она же была на роликовых коньках! Ты только сломал какую-то штучку в одном из колесиков, так что оно не могло вертеться. Вот она и грохнулась на дорогу прямо перед грузовиком.
Джереми задумался.
— А почему раньше я никогда никого не трогал и ничего ни с кем не делал? — спросил он наконец.
— Я не знаю, — проворчал Пуззи. — Но думаю, что это может иметь какое-то отношение к этому дому — к тому, что ты здесь родился.
— Может быть. — Джереми с сомнением пожал плечами.
— Послушай, я голоден, — проговорило чудовище, поудобнее устраиваясь на животе мальчика, который как раз перевернулся на спину.
— Ну хорошо, — вздохнул Джереми. — Следующая лекция?
— Да! — с энтузиазмом воскликнул Пуззи. — Только постарайся грезить поярче. Замечательные штуки эти твои лекции. Они-то мне и нужны; люди, которые их слушают, мне совершенно не мешают. И ты меня тоже не интересуешь. Мне нужно только то, что ты говориш-шь...
Джереми почувствовал в жилах прилив какой-то особенной крови и расслабился. Устремив взгляд на потолок, он нашел на нем тонкую, не толще волоса, трещинку, на которую всегда смотрел, когда грезил наяву, и заговорил.
— Ну вот, я здесь... Здесь — это значит в большой аудитории. В ней снова собрались все студенты, и эта девушка тоже здесь. Ну, та, у которой блестящие каштановые волосы. Кресло позади нее пустое — раньше там сидела другая девушка — та, которая сломала себе шею...
— Это можно пропустить, — нетерпеливо перебило чудовище. — Что ты говоришь?
— Я...? — Джереми ненадолго задумался, и Пуззи слегка толкнул его.
— Ах да, — спохватился мальчик. — Я говорю о вчерашнем несчастном случае, и добавляю, что как это ни печально, наши занятия должны продолжаться, как то знаменитое представление.
— Так поторопись же! — пропыхтел монстр.
— Сейчас, сейчас, начинаю, — отозвался Джереми с некоторым раздражением. — Вот... Тема сегодняшнего занятия — гимнософисты, чей крайний аскетизм не имел себе равных в писаной истории. Эти странные люди рассматривали одежду и даже пищу как нечто весьма вредное, пагубно влияющее на чистоту мысли. Греки называли их также гилобиоями; это название, как наверняка известно наиболее эрудированным нашим студентам, аналогично санскритскому вана-прасти. Совершенно очевидно, что гимнософисты оказали значительное влияние на Диогена Лаэртия, основателя элизийской школы чистого скептицизма...
Так он бубнил и бубнил ровным, монотонным голосом. Чудовище скорчилось у него на животе. Его маленькие, круглые уши совершали едва заметные жевательные движения, а порой, когда твари удавалось услышать какую-нибудь особенно смачную подробность из области эзотерических знаний, из его плотных складчатых ушей начинала течь слюна.
В конце концов — примерно час спустя — голос Джереми начал слабеть, а потом и вовсе оборвался, и монстр недовольно завозился.
— В чем дело? — спросил он.
— Снова та девушка, — сказал Джереми. — Пока я говорю, я все время вспоминаю ту девушку.
— Тогда перестань немедленно, я еще не кончил.
— На сегодня все, Пуззи. Я все время мысленно вспоминаю эту девушку и не могу даже продолжать. Сейчас я говорю студентам, какие параграфы в учебнике им следует прочесть и даю задание. Лекция кончилась.
Пасть чудовища была почти полна крови, и оно вздохнуло ушами.
— Что ж, это было не очень много, но все-таки лучше, чем ничего.
Теперь можешь спать, если хочешь.
— Я хочу немножко посмотреть картинки. Чудовище чуть-чуть раздуло щеки — слегка, почти незаметно, так что давление в его пасти было совсем небольшим.
— Валяй. — Оно скатилось с груди Джереми и с мрачным видом свернулось рядом.
Странная кровь поступала в мозг мальчика ритмично и равномерно. Он смотрел в потолок неподвижными, широко раскрытыми глазами и видел себя будущего — худощавого, начинающего лысеть профессора философии. Он сидел в аудитории и, глядя на то, как студенты поднимаются по крутым ступеням и толпятся у выхода, снова и снова пытаясь найти объяснение своему непонятному желанию снова и снова смотреть на эту девушку, на мисс.., э-э-э.... Ах да!..
— Мисс Пэтчелл!
Он вздрогнул, удивляясь самому себе. Он вовсе не собирался окликать ее по имени. Но было уже поздно, и он поспешно собрался и крепко сжал ладони, напуская на себя сухую чопорность, помогавшую ему выглядеть достойнее в своих собственных глазах.
Девушка медленно спускалась по крутым ступенькам прохода. В ее широко расставленных глазах сквозило легкое недоумение. Под мышкой она держала стопку книг; каштановые волосы блестели в неярком дневном свете.
— Да, профессор?
— Я... — Он замолчал и слегка откашлялся. — Я знаю, что занятия закончились, и у вас есть свои планы. Я не задержу вас надолго... А если задержу, — вдруг добавил он, поражаясь своей смелости, — вы вполне можете встретиться с Бертом и завтра.
— С Бертом? О-о... — Девушка очаровательно порозовела. — Я не знала, что вам известно... Как вы догадались?
Он пожал плечами.
— Надеюсь, мисс Пэтчелл, — сказал он, — вы простите своего старого, гм-м.., пожилого профессора за его болтовню. Дело в том, что в вас есть нечто такое, что.., что...