декларацию прав человека и гражданина, включить в нее следующий параграф: ни один гражданин никогда и ни при каких условиях не должен быть заключен в тюрьму... Тюрьма есть пережиток старого несвободного и несправедливого строя... Тюрьма, для кого бы она ни предназначалась, должна быть уничтожена... И пока существует в государстве хотя бы одна тюрьма, это государство не может быть, свободным, хотя бы оно и называлось демократической республикой....
8 апреля 1917 г.
МОИМ ДРУЗЬЯМ.(Послесловие).
Многие близкие мне люди высказывали за мою статью порицание и говорили: „все это прекрасно, что вы пишете, но тем не менее статья ваша несвоевременна и в данный момент даже может иметь вредное значение. Вы предлагаете уничтожение тюрем... Что же было бы, если бы люди действительно вздумали немедленно последовать вашему совету? Ведь и теперь, благодаря расстройству суда и сравнительной безнаказанности преступления (масса уголовных преступников была выпущена или бежала из тюрем), жизнь стала невозможной в силу колоссального роста преступлений и, как следствие безнаказанности, кровавых и жестоких самосудов, когда над преступниками, а часто и совершенно невинными людьми глумятся, издеваются, зверски растерзывают их на части. Если же были бы уничтожены все тюрьмы и преступники ходили бы на свободе, то трудно и вообразить, что бы тогда произошло!..
Во избежание поэтому всяких недоразумений я должен заметить, что в статье своей я не призываю к немедленному уничтожению всех тюрем, я говорю об уничтожении тюрем, как о планомерном общественном акте, последовательно продуманном и осуществленном — я говорю об уничтожении тюрем, как о законе, имеющем быть санкционированным будущим Учредительным Собранием. Поэтому все те, кто привык к этому позорному институту и кто воображает, что он при данных условиях все-таки приносит какую то пользу, пусть не боятся, — в моей статье нет призыва к немедленному разрушению всех тюрем. Но да позволено будет мне заметить, что если бы даже и произошло немедленное разрушение всех тюрем, то это немного ухудшило бы современное ужасное состояние общества. Оно только бы яснее выставило всю ту вопиющую неправду и несправедливость, которыми последнее полно, и побудило бы более интенсивно и энергично приняться за коренную его перестройку, за подведение прочного и настоящего фундамента... И современный суд, и тюремное заключение — все это только мнимые способы, которыми будто бы охраняются и поддерживаются права человека и общества; все это только способы, при помощи которых отвлекается внимание от тех настоящих и действительных способов, которыми они должны были бы поддерживаться. И рост преступлений в настоящее время, и учащающиеся зверские самосуды обусловлены не тем, что современный суд стоит не на высоте своего положения и что те, кому место в тюрьме, гуляют на свободе, а тем, что не прекращающаяся мировая война разбудила в людях зверя, выпустила на свободу все низкие отвратительные пороки и страсти, обесценило жизнь и труд человека до такой степени, что перед потоками льющейся крови, наводняющей мир, убийство каким нибудь разбойником своей жертвы или самосуд, учиненный над ним, представляется сравнительно ничтожным эпизодом. Когда одна нация, не переставая, совершает над другой неисчислимые преступления, то что значит какое нибудь преступление единичных личностей внутри этой нации по отношению к другим? Вот на это то человечеству и надо было бы обратить свое внимание, и тогда не пришлось бы бояться такой справедливой и гуманной меры, как уничтожение тюрем...
8 сентября 1917 года
МЫСЛИ П. А. КРОПОТКИНА.
Мы живем в настоящее время в такую пору, когда нам приходится пересмотреть и проверить все основы, на которых зиждется современное общество. Мы называем хищничеством и узаконенным грабежом права собственности, установленные на землю и прочие виды общественного капитала. Мы говорим, что монополии акционерных компаний на проведенную воду или газ, на железные дороги или на разработку таких-то рудников — не что иное, как мошенничество, подобное мошенничествам неополитанской мафии и каморры. Мы называем узурпаторами правительства, держащие нас под своей пятой, и зовем разбойниками те государства, которые идут войною на других с целью завоевания.
Рожденный из времен закрепощения и рабства, институт Суда служит в истории, чтобы удержать закрепощение и рабство и продлить их существование. Он поддерживает в обществе идеи о необходимости мести, возведенной в добродетель. Он служит школой воспитания в обществе противообщественных привычек и наклонностей. Он вливает в общественную жизнь целый мутный поток всякой грязи и разврата, развивающихся вокруг судов и тюрем, и проводниками его в обществе являются — судья, полицейский, палач, шпион, провокатор...
Для торжества закона нужна вся та грязь, — невообразимая грязь, — которая накопляется и просасывается, как масляное пятно, вокруг этих университетов преступности и этих рассадников всяких противообщественных проступков, какими являются роковым неизбежным образом все тюрьмы без исключения.
Суд и все, что его окружает, делает несравненно более зла обществу, чем все преступники, вместе взятые.
Крайне глупо и неэкономно держать полицию, жандармов и палачей, тюремщиков и судей специально для того, чтобы мстить тем, кто идет против общественных, установленных обычаев или становится противообщественным человеком, — вместо того, чтобы всем и каждому смотреть за тем, чтобы дело не доходило до насилия и увечья.
Пусть пойдут к заключенным и посмотрят, чем: становится человек, лишенный свободы, в развращающей атмосфере наших тюрем. Пусть поймут, что чем больше преобразовывают наши дома заключения, тем они становятся отвратительнее, и что современные образцовые тюрьмы действуют более растлевающим образом, чем подземелья средневековых замков.
Народы, менее культурные и, следовательно, менее зараженные предрассудками о необходимости власти, прекрасно понимают, что тот, кого называют „преступником“, в сущности говоря, несчастный человек. Они знают, что бесцельно сечь, заковывать в цепи, гноить в тюрьмах или приговаривать к смертной казни; надо помогать ему, облегчать его страдания братской заботливостью, обращаться с ним, как с равным, поселить его среди честных людей.
Л. ТОЛСТОЙ: „КРУГ ЧТЕНИЯ“.
Надо знать и помнить, что желание наказать есть низшее животное чувство, которое требует своего подавления, а не возведения в разумную деятельность.
Если допустить недопустимое, что человек имеет право наказывать, то кто же из людей возьмет на себя это право? Только не люди, которые пали так низко, что не помнят и не знают своих грехов.
Ежели тебе кажется, что кто-нибудь виноват перед, тобой, — забудь это и прости. И ты узнаешь счастье прощать. Мы не имеем права наказывать.
Действительно только такое наказание, которое совершается в душе самого преступника и состоит в уменьшении его способности пользоваться благами жизни. Наказание же извне только раздражает преступника.
Наказание всегда жестоко-мучительно. Если бы оно не было жестоко-мучительно, оно не назначалось бы. Тюремное заключение для людей нашего времени так же жестоко мучительно, как было битье кнутом стелет назад.
Наказание основано не на рассуждении, не на чувстве справедливости, а на дурном чувстве желания сделать зло тому, кто сделал зло тебе или другому.
Человек сделал зло. И вот другой человек или люди для противодействия этому злу не находят ничего лучшего, как сделать еще другое зло, которое они называют наказанием.
Наказание есть понятие, из которого начинает вырастать человечество.
Наказание и весь уголовный закон будет предметом недоумения и удивления будущих поколений. „Как могли они не видеть всю бессмысленность, жестокость и зловредность того, что они делали?“ — скажут наши потомки.
Налагать наказание все равно, что греть огонь. Всякое преступление несет всегда с собой и более жестокое, и более разумное, и более удобопринимаемое наказание, чем то, которое могут наложить люди.
Тут книжники и фарисеи привели к Нему женщину, взятую в прелюбодеянии, и, поставивши ее посреди, сказали Ему: Учитель! эта женщина взята в прелюбодеянии; а Моисей в законе заповедал нам побивать таких камнями: Ты что скажешь? Говорили же это, искушая Его, чтобы найти что-нибудь к обвинению Его. Но Иисус, наклонившись низко, писал перстом на земле, не обращая на них внимания. Когда же продолжали спрашивать Его, Он, восклонившись, сказал им: кто из вас без греха, первый брось на нее камень. И опять, наклонившись низко, писал на земле. Они же, услышавши то и будучи обличаемы совестью, стали уходить один за другим, начиная от старших до последних; и остался один Иисус и женщина, стоящая посреди. Иисус, восклонившись и не видя никого кроме женщины, сказал ей: женщина! где твои обвинители? никто не осудил тебя? Она отвечала: никто, Господи! Иисус сказал ей: и Я не осуждаю тебя; иди и впредь не греши.
Иоан. VIII, 3-11
БАЛЛАДА РЕДИНГСКОИ ТЮРЬМЫ(Отрывок.)
Прав или нет Закон — не знаю;
То знать мы не должны.
Мы, узники, одно мы знаем,
Что прочен свод стены,
Что день в тюрьме подобен году,
Что дни его длинны.
И знаю я, что все Законы
(Создание людей!),
С тех пор как брат убит был братом