Но он не поэт. Он ученый. Он обязан вышелушивать из восторгов и преклонения пред величественной красотой природы лишь те мысли, четкие и ясные, которые могут пригодиться его науке ботанике.
Вот они, эти мысли, подчеркнутые волнистой чертой — в знак того, что они еще нуждаются в более точной обработке. И тут же, в скобках, вопросы.
По равнинной тайге можно прошагать многие версты и встречать одни и те же виды растений. Здесь же, в горах, на каждом шагу новое, неожиданное. (Почему?)
В горах растения живут долго. Тонкие, невысокие, на вид слабые, а вглядишься под микроскопом на срезы — старцы почтенные. (Откуда это долголетие?)
(Чем питаются растения, на, казалось бы, совершенно голых скалах?). В конце XVI века французский художник Бернард Палисси — он очень любил изображать рельефы животных и растений на керамике — попробовал доказать, что растению для жизни нужна… земля. В то время такой взгляд сочли ненаучным, абсурдным. Ученые полагали, что растение питается только водой, а земля лишь поддерживает его стебли. Бедного Палисси за его дерзкую попытку разрушить общепринятые воззрения бросили в Бастилию, где он и скончался восьмидесятилетним стариком. Что сказал бы ты, художник и естествоиспытатель прошлого, глядя на хрупкую камнеломку, растущую из сердцевины камня?
«Земли, от которой ничего не растет, видимо, не существует, — думал Крылов. — Всюду жизнь. Высоко в горах растения как бы расстилаются, прижимаясь к земле, своей защите… И странно — по сравнению с равнинными собратьями они как бы переворачиваются с ног на голову… Корни вырастают большие, а стебли маленькие. Почему?»
«Отчего — лес? Если хорошо расти одинокому дереву, то почему их так мало?»
Вопросы, вопросы. Их было так изобильно, что кружилась голова. Приходилось останавливать себя: «Ты — флорист. Твое дело собрать, научно описать растения. Подготовить почву для других естествоиспытателей, которым, быть может, суждено будет ответить на твои «почему». Не разбрасывайся, так ты никуда не придешь…»
Умом все это Крылов понимал прекрасно. Однако сколько бы он ни охлаждал самого себя, ни останавливал, руки и мозг его работали по-своему, жадно, лихорадочно. Он заносил в свои полевые тетради все, что попадало в поле его зрения: очертания и высоту гор, описание ледников, дорог, встречи с алтайцами; наблюдал почвы, веря в новую теорию молодого ученого Василия Васильевича Докучаева, в его превосходную, подлинно научную классификацию почв. Собирал травы, образцы горных пород, которые показались ему чем-то любопытными; покупал у охотников шкурки редких животных для зоологического университетского музея. Он чувствовал себя первопроходцем, и ему хотелось обнять весь открывшийся перед ним мир.
Пытался даже составить геоботаническую карту мест, которые он исследовал. Это была новая и, по мнению Крылова, полезная идея — составлять карты растительности. Несколько лет назад, а именно в 1888 году, ближайший ученик Докучаева Андрей Николаевич Краснов опубликовал такую карту по Центральному Тянь-Шаню, что вызвало большой интерес у ученых. Одновременно с ним выпустил карту растительности Казанской губернии Коржинский. Крылов гордился, что в основу ее легли и его ботанические экскурсии казанского периода жизни.
Коржинский умеет схватывать все новое, сулящее перспективу в науке. Этого качества у него не отнимешь. Уезжая, он задорно пообещал: «А вот увидите, я нанесу на карту все, что зеленеет в европейской части России! А вы ее вычерчивайте здесь…»
Легко сказать — вычерчивай. Фантастическое разнообразие алтайской растительности повергало Крылова в смятение. Казалось, не в силах человеческих осмыслить все это. И ощущение первопроходца заменялось страхом не оправдать этой чести и ответственности.
О ботанической карте Алтая Крылов мечтал впоследствии всю жизнь, добирая все новые и новые материалы. Их набралось так много, что двадцать два года Крылов не расставался с «алтайским феноменом». Опубликовал семь томов фундаментального труда «Флора Алтая и Томской губернии», за которую Академия наук присудила ему премию Бэра, а Казанский университет — степень почетного доктора ботаники. Напечатал «Флористические этюды Прикатунского края» и «Фитостатистический очерк альпийской области Алтая». А карту так и не выпустил в отдельном издании, тем самым не поспев в модное геоботаническое направление.
Такова уж, видно, его судьба — отставать от моды…
В закатных лучах розовела тайга, не спеша напитываясь вечерним туманом. Величественная тишина и пространство окружало Крылова. В предощущении покоя тайга начала утихать, умиротворяться. Хорошо думается в такие минуты — светло и неторопливо.
«Растения живут сообществами, — размышлял Крылов, вглядываясь в безбрежный зеленый разлив. — Этого не заметить невозможно. Степи, рощи, тайга… Я флорист, систематик. Изучаю каждое растение в отдельности. Но я не могу не видеть, что они-то живут социально, сообща. Есть растения-враги, растения-уроды, растения-друзья. Один вид вытесняет другой. Лес наступает на более древнюю формацию — степь. В этом наступлении наблюдается своя переходная приграничная линия — лесостепь. Да, именно так: лесостепь. И я очень рад, что мой термин — лесостепь — понравился ученым и его приняли сейчас многие ботаники мира… Но понятия научные необходимо развивать. Если я пришел к выводу, что растения живут социально, следовательно, надо иметь силу доказать это… Создать теорию… Фитосоциология… Я назову ее именно так: фитосоциология… Но для подобной теории необходимо море фактов, как говорил Коржинский. И он прав. Я убежден, что мир растений во много крат гуманнее, чем мир животных и человека, где поедание одного вида другим рядовая вещь… Растения как бы помогают друг другу… Я не встречал в природе больших площадей, заселенных одним каким-нибудь видом. Непременно — множество их! Это говорит о том, что растения охотнее сосуществуют, нежели подавляют друг друга… Вернусь с Алтая и напишу об этом… Непременно».
Золотые горы одевались в сумерки-полусвет. Далеко простираются они — в Монголию, в Китай. Где-то за лесистым хребтом дремлет двуглавая Белуха. Нынче опять не удастся дойти до нее — нехватка экспедиционного времени. Опять красавица Белуха останется неосуществленной мечтой. Так же, как и Небесные горы, знаменитый Тянь-Шань, о котором Крылов мечтал, кажется, всю жизнь. «Путник, идущий над пропастями Тянь-Шаня, помни, ты лишь слеза на реснице Бога…»
Другие путешественники исследовали Небесные горы. Пржевальский, Семенов, Федченко… Великий Охотник завещал: «Похороните меня в походной экспедиционной форме на берегу Иссык-Куля». Так и случилось. В год открытия Сибирского университета, в памятный 1888 год, Николай Михайлович Пржевальский упокоился на берегу тянь-шаньского озера Иссык-Куль, у ворот во Внутреннюю Азию, на полгода пережив своего знаменитого соотечественника и такого же страстного путешественника Миклухо-Маклая. На могиле его нет памятника, но она не затеряется, пока на земле будут жить путешественники…
«Для тебя, Россия!» — эти слова Петра Петровича Семенова стали не только девизом Русского географического общества, которое Семенов возглавляет и поныне, но жизненным правилом лучших людей России. «Для тебя, Сибирь!» — мысленно прибавлял к этому девизу Крылов, видя в этих словах высшую цель, к которой стремился во всех своих делах и помыслах.
Ради этой цели он работал от зари до зари, не искал себе отдыха и наград, «отставал от моды», стремился как можно честнее исполнить черновую работу, на основе которой другие ботаники и географы из грядущего времени произведут смелые открытия, важные исследования. «Если хотите растить розы — землею будьте; я говорю вам, будьте землею», — писал узбекский поэт Алишер Навои. Крылов хотел быть землею.
Как-то незаметно и враз истощились припасы питания — мука, соль, сахар, крупа. На исходе были и патроны.
Крылов снарядил Немушку и Клавдиана Завилейского в поселок, лежавший далеко в долине, и на рассвете эти двое, помахав на прощание рукой, ушли по тропе, заволоченной густым туманом.
Прошел день, второй… Студенты забеспокоились.
— Порфирий Никитич, давайте сниматься и идти им навстречу! Вдруг случилось что?
— А что может случиться? — спросил Крылов. — Ружье у них есть. Дорогу знают. Придут. Два дня туда, два дня обратно…
— У у, да мы с голоду опухнем! — разочарованно протянул Аптекман и повторил: — Давайте снимать лагерь!
— Нет, — твердо сказал Крылов. — Мы еще не закончили здесь работу. А что касается «опухнем с голоду», то в разгар лета, в тайге, об этом человеку говорить стыдно. Доставайте ваши тетради, карандаши. Записывайте новую тему: «Дикорастущие съедобные растения». Записали? Итак, господа, на предыдущем занятии мы закончили изучать тему «Лекарственные растения Алтая». Разумеется, не в полном объеме. Тот, кто по-настоящему увлечется лекарственными растениями, тот обречен на пожизненное счастливое соприкосновение с миром удивительных тайн и открытий… «Съедобные дикорастущие растения» — тема для ботаники не нова, но в научном плане малоразработанная. Хотя испокон веков народ использовал их в своем питании, особенно в не такие уж редкие периоды голода и недорода растений, введенных в культуру. Лебеда, крапива, кора деревьев… Вы, должно быть, слышали о них как о продуктах питания. Знать, исследовать возможность использования растений, обитающих в диких условиях, необходимо еще и потому, что человек, как вот, например, мы с вами, может оказаться в особых условиях, оторванным от людей, от центров снабжения продовольствием… И тогда эти знания помогают человеку выжить.
Пожалуй, это была одна из лучших лекций, прочитанных когда-либо ботаником Крыловым. Аудитория — вся предельное внимание, лектор — само вдохновение, лекция — нечто странное, смесь точных ботанических характеристик и множества разнообразных сведений, «которых вы не найдете ни в каких книгах»…
Бедренец камнеломка. Многолетнее травянистое растение из семейства зонтичных. Стебли прямые, ветвистые, тонкоребристые, высотой 30–60 сантиметров. Внутри полые, снаружи покрытые коротким пушком. Корень похож на веретено. Прикорневые листья округло-яйцевидные, зубчатые, стеблевые — перисто-раздельные. Цветки мелкие, белые с пятью лепестками, собраны в зонтики. Плоды — мелкие, яйцевидные двусемянки. Растет повсеместно — по склонам холмов, на лесных полянах, вдоль дорог. Цветет с июля по август. В пищу употребляют листья и корни — с ранней весны до поздней осени. Из первых готовят салаты, винегреты, супы… Из вторых — приправа к мясу и рыбе. В медицине используются корни и корневища. Заготавливают впрок путем высушивания…