— Да. Но она захлебнулась в крови, — тихо напомнил Крылов.
— Правильно. Нигде в мире свобода не добывалась без жертв, — согласился Федор. — Пусть прольется кровь.
Молодость отважна. Она не боится смерти. Федор был весь там, в вихрях борьбы. Горячие ветры опаляли его, когда он безбожно и яростно восклицал: «Пусть прольется кровь!» В этом было что-то страшное и для Крылова неприемлемое.
— Вы и ваши товарищи… Вы не боитесь? — спросил он.
— Чего?
— Город у нас особенный. Кит Китыч да Сила Силыч… Торговый люд, в основном, привыкший, чтобы пятак на гроше взыгрывал. А это народ такой… За свободу не больно-то…
— Не боимся, — уверенно ответил Федор. — А город Томск, Порфирий Никитич, вы плохо знаете. Кит Китычи в прошлое отошли. Томску-торгашу скоро конец придет. Мы, рабочие, станем хозяевами. А понадобится: сила на силу, стенка на стенку пойдем, и наша возьмет!
Его уверенность показалась Крылову излишней. Он покачал головой. Он успел привязаться к этому открытому и бесстрашному человеку…
— Поберегите себя, Федор… И заходите к нам, не забывайте.
— Непременно. И зайду, и поберегу! — задорно ответил тот и ушел, забрав свой тяжеленный, будто свинцом налитый чемодан, нечаянно забытый им в январе.
Наступила осень. Как сообщили газеты, «снятие исключительного положения в стране и на этот год не предвиделось».
Пятого сентября весь мир облетела новость: в США, в городе Портсмуте, Россия и Япония заключили мир. Глава русской делегации на переговорах, граф Витте, еще не доехав до родины, получил прозвище — «граф Полусахалинский» — за то, что отдал японцам пол-Сахалина, Порт-Артур и порт Дальний.
Витте получил прозвище, Япония — русские территории, русский народ — убитых и раненых, болезни и голод. Началась горячка освободительного движения. Маньчжурская армия возвращалась домой. Сибирские дороги как-то вдруг забились солдатами, революционизированными в высшей степени.
Взвейтесь, соколы, орлами!..
Как-то совсем по-иному, по-новому гремела на станциях и полустанках в эти дни старая солдатская песня.
Достаточно было поднести зажженную спичку…
Шестого сентября состоялась сходка студентов университета и Технологического института. Она постановила: не начинать занятий, открыть аудитории университета и Технологического института для широкой народной массы и превратить их в места народных собраний; выступить с требованием уничтожить инспекцию и упразднить свидетельства о благонадежности, объявить прием в вузы лиц обоего пола, без различия национальностей и вероисповедания, организовать в вечернее время чтение научно-популярных лекций на темы о государственном устройстве с допущением всех граждан без какого-либо изъятия, освободить арестованных за участие в демонстрациях.
Лаврентьев растерялся окончательно и запаниковал. А тут еще товарищ министра внутренних дел Трепов потребовал от томского губернатора и прочих высоких чинов «прекратить означенные беспорядки». Но как их прекратить? Все и вся выходило из привычных берегов повиновения…
А между тем приблизился октябрь. Грянула всеобщая политическая стачка, которая быстро перекинулась в Сибирь.
Трепов, сын того Трепова, в которого стреляла Вера Засулич, разослал по всей стране телеграфный приказ: «Холостых залпов не давать. Патронов не жалеть».
Социал-демократы, большевики выдвинули призыв: «Да здравствует вооруженное восстание!».
Вот в такой обстановке 17 октября и вышел царский манифест «Об усовершенствовании государственного порядка».
«Манифест о свободах» — так окрестили царское обращение, автором которого был граф Витте, в народе.
Следом за ним, после того как «Россия встала на путь конституционных преобразований», в стране совершился акт забвения — первая широкая политическая и уголовная амнистия. Из тюрем повалил, в основном, преступный мир. Политических, несмотря на «акт забвения», отпускали с большой неохотой.
И всяк по-своему в эти дни, наполненные тревогой и напряжением, принялся толковать магическое слово свобода.
Двадцатого октября после полудня в оранжерею, где работал Крылов, ворвался Пономарев. Вид его был ужасен. Грязная и разорванная одежда. Встрепанные волосы. Безумный взгляд.
— Что с вами, Иван Петрович?!
— Сейчас… Сейчас… — долго и лихорадочно Иван Петрович пил из ведра, погружая в воду лицо. — Не могу… сейчас…
Он так и не смог успокоиться. Рассказывал сбивчиво, путано, словно разучился говорить. Постепенно Крылов понял то, о чем ему хотел поведать Пономарев, и обрывочные слова, детали сложились в картину…
С восьми утра двадцатого октября на Соборной площади начал копиться народ: мелкие торговцы, мясники, купеческие сынки, ремесленники, подозрительные личности без определенных занятий, которые в обычные дни слонялись по городу и скандалили у трактиров и чайных. Среди них толклись «богомольные» бородатые мужики, из тех, кто не раз грозился разнести в щепки «дом публичного разврата» — театр. Многие были на подгуле. Кое-кто отлучался из толпы, посещал солдатскую чайную и возвращался с полуштофом на площадь. Пили тут же, в открытую, бахвалясь и взбадривая себя и окружающих.
Это было похоже на то, как хозяин, желая навеселить канарейку, поскребывает ножом об нож…
Толпа увеличивалась. «Канареечное веселие» начало принимать определенное направление.
— Мы голодные… А они бунтовать?
— Нам есть неча!
— Полицию отменили. Городской голова Олёшка Макушин решил полицию упразднить! Организует каку-то милицию!
Слухи разнообразились, ширились, и чем нелепее и неожиданнее они были, тем охотнее им верили. Толпа уже выросла до двух-трех сотен человек. Обозначились в ней и свои центры. В одном из них проповедовал высокий безбородый с мрачным тяжелым взглядом мужик — Савелий Афанасьев, или, как его здесь все называли, Савушка Скопец.
— Хотят назначить губернатора-еврея… Весь город перейдет в их руки… Вот те крест!
И Савушка размашисто клал на себя крест.
В толпе послышались первые выкрики:
— Бей их…
В соседней куче ораторы шли дальше:
— Бей поляков…
— Бей студентов! От их вся смута!
Кто-то вскочил на перевернутую пивную бочку и фальцетом завопил:
— Бей железнодорожных служащих и забастовщиков!
— Ур-ра! — поддержали и его.
Медленно и неотвратимо толпа начала разворачиваться, готовиться к движению.
Боже, царя храни!
Сильный, державный,
Царствуй на славу,
На славу нам…
Запел чей-то сильный дьяконовский голос. «Народный» гимн заставил всех подтянуться, упорядочиться в колонну. И шествие началось.
Шли снизу, от старой Соборной площади к Ново-Соборной, к университету. Шли медленно, угрожающе. С пением. Откуда-то в руках появились колья, палки.
— Нынче конец студентам…
— Идем ломить! — говорили из толпы встречным людям, и многие из этих встречных вливались в нее.
По улице Почтамтской шли уже с двумя национальными флагами.
Возле полицейского управления шествие задержалось. Толпа стала требовать портрет Николая, чтобы пронести его по городу.
Дежурный пристав, молодой, неопытный и несколько нервный, стал приказывать разойтись и пригрозил толпе семипатронным револьвером Нагана, недавно появившимся на вооружении в полиции.
Савушка Скопец вежливо отобрал у пристава «игрушку» и самолично позвонил полицмейстеру, повторив желание «народа» насчет портретов государя.
Полицмейстер, недавно произведенный в этот высокий чин, замер на другом конце телефонного провода… Потом велел повесить трубку и ждать распоряжений.
Савушка недобро усмехнулся, но от телефона отошел.
— Шалунья-рыбка, вижу я, играет с червяком, — угрюмо проговорил он, припомнив детский стишок.
А тем временем полицмейстер названивал губернатору. Азанчевский-Азанчеев посоветовал:
— Портретов царя не давать. Но… пусть будет так, как будто толпа сама взяла.
И толпа сама взяла портрет Николая. Но вышло так, как будто его дали.
Уходя из полицейского управления, кто-то из свиты Савушки, возвращая дежурному приставу револьвер Нагана, «по нечаянности» ткнул ему рукоятью в рожу, отчего под глазом у того образовалась внушительная слива.
Михаил Беззапишин, домовладелец с Мухиной улицы, хозяин небольшого кирпичного заводика, нес портрет государя впереди толпы до тех пор, пока близ аптеки Бота не приметил своего давнего неприятеля, агента страхового общества. Беззапишину показалось, что тот недостаточно поспешно стащил с головы убор при виде портрета батюшки-государя.
— Хватай его! — скомандовал он и, передав портрет булочнику, устремился догонять агента.
— Бей студентов! — заревела толпа, очумевшая от вида первой крови. — Бей интеллигенцию, — разъязвит ее!!
Студенты до поры не встречались. Походя, почти не останавливаясь, убили рабочего с колбасного завода.
Студент Кадиков, болезненный, тихий юноша, доверчиво шел по тротуару навстречу шествию, направляясь на почту за посылкой. Настроение толпы заметил слишком поздно… С земли он уже не поднялся.
— Можно!
— Все можно!! Батюшка-царь свободы объявил!
— Постоим за веру! За царя!
Многи лета, многи лета,
Православный русский царь!
Дружно-громко песня эта
Пелась прадедами встарь…
Толпа подхватила тысячной глоткой:
Дружно, громко песню эту
И теперь вся Русь твердит.
С ней по целому полсвету
Имя царское гремит.
Толпа окружила дом Макария.
— Молебен!
— Желаем молебен!
— Батюшка-царь манифест даровал! Молебен!!..
Макарий вышел их бывшего особняка Асташева, лучшего в городе. Сумрачный, больной. Подверженный судороге правый глаз против обыкновения «не плясал», застыл, как парализованный. Владыко послушал ораторов. Сказал:
— Расходитесь!
Толпа не послушалась и двинулась дальше.
В театре Королёва заканчивался митинг, а в управлении Сибирской железной дороги служащие, среди которых было много женщин с детьми, получали содержание за месяц.