— получай злую бабу, надутую, как старый гриб-дождевик пылью. Чуть зацепишь — и понесла пылить: в понедельник он виноват, потому что поздно пришел, во вторник, потому что рано, а с сыном не занимается, в среду — вещи разбросал, в четверг — хлеб не купил, а на рыбалку собирается, в пятницу — ей на итальянские сапоги денег не хватает, в субботу — надо ремонт с бухты-барахты начать, в воскресенье — много пива пьет, газет не читает и маму ее не любит. Хорошо, что в неделе семь дней, но в году-то их триста шестьдесят пять!
Он пытался объясняться по каждому пункту обвинений, заключать мирные договоры, но гриб только больше разрастался. А когда Татьяна вдруг успокоилась, на ее лице появилось благостное спокойствие и она стала тихой, нежной и заботливой, он обрадовался напрасно. Оказывается, ей подвернулся воздыхатель, специалист по прыжкам с балкона. “Парашютист” хотел шито-крыто Сусликову рога ветвистые наставить. Но Дима не из тех, кто согласится жить с подобными украшениями. Он послал жену к ее такой-то, не любимой им, маме и хлопнул дверью. Сына жалко, тем более что Татьяна из мести препятствует их общению. Ничего, вырастет пацан — разберется, что к чему.
Анна — замечательная женщина, хохотушка, свой парень. Но и ей подавай того, не знаю чего. Его нежность, ласки — они что, сами за себя не говорят? Он ей пальцы на ногах целует, а ей развесистых фраз хочется? С работы удирает, как только услышит, что она может приехать, — никогда прежде ради женщины себе такого не позволял. И об одном только просит — ничего не меняй, останови мгновенье. Мне от тебя ничего не надо, кроме того, что уже есть.
На большом белом листе ватмана Сусликов крупно написал: “Я тебя безумно люблю!” — и повесил на стену напротив дивана. В первый раз увидев “дадзыбао”, Анна развеселилась. Но затем Дима, стоило только ей заговорить на отвлеченные темы, молча указывал на плакат. И Анна посоветовала перевесить лозунг на кухню — для сантехника, которого уже полгода не могли дождаться.
Глава 3
Луиза Ивановна умерла ночью. Накануне вечером все было как обычно: она почитала Кирюше, проверила у Дарьи задание по математике, обсудила с Галиной Ивановной, что готовить на завтра. Анна пришла поздно, заглянула к свекрови — та спала, горел маленький ночничок, лежала на столике книжка с закладкой. А утром Анна услышала истошный крик дочери:
— Мама! Иди скорее! С бабушкой плохо! У нее рот открылся!
Луиза Ивановна была мертва. Анна подвязала ей косынкой подбородок, сложила руки на груди, зачем-то подоткнула одеяло, словно пыталась сохранить последнее тепло. Стала на колени рядом с кроватью, опустила голову на краешек и разрыдалась. Не уберегла. Милый, родной, светлый человек. Всех успокаивала, детей мирила, когда ссорились, ее подбадривала и всегда во всем оправдывала — ни одного упрека за всю жизнь, глаза опустит, если не согласна, и в сторону отойдет. Как она Юру любила, гордилась им! А потом мужественно приняла его перерождение в беспомощного тупого ребенка.
В дверях комнаты столпилась вся семья. Татьяна, дети, Галина Ивановна, Юра — все, кроме Ирины, плакали. Ирина успокаивала Юру, вытирала ему слезы.
— Мама, я боюсь! — всхлипнул Кирюша.
— Мама, боюсь! — повторил Юра.
Ей нельзя распускаться, она потом поплачет. Анна поднялась с колен, вытерла лицо.
— Даша, Кирюша, бабушка умерла, но вы ее не бойтесь.
— Она теперь все время такая будет? — спросил Кирилл.
— Мама, она попадет на небо, в рай? — спросила Даша.
— Да, конечно, только в рай. Тетя Вера тебе объяснит.
— Я объясню. — Татьяна обняла детей и увела.
— Юрочка, — позвала Анна, — подойди. Посмотри на свою маму.
Юра нехотя приблизился. Он исподлобья посмотрел на Луизу Ивановну:
— Тетя пахая, некрасивая.
— Юрочка, — простонала Анна, — это твоя мама. Она умерла. Юра, у нас большое горе!
— Мама, дай кафетку! — Он дернул Анну за халат.
— Его нельзя травмировать! — вмешалась Ирина. — Юрочка, пойдем, тетя даст тебе конфетку.
— Его нельзя травмировать! — Анна закрыла руками лицо. — Его нельзя! А меня?
— А ты поплачь тихонько, — сказала Галина Ивановна, — поплачь, пока дети не видят. Ой, бедолага, — тихо проголосила она, — такая женщина! Мучилась, а ни стона, ни жалобы! Святая была! Ты поплачь, а потом я ее сама обмою, одену. Я умею, мы с ней все уже обговорили. Синий костюм, белая блузка. И в морг не надо. Нечего ей там нагишом в холодильнике лежать. Позвони, они приезжают, укол какой-то делают, чтобы не запахло. Ну, давай, видишь, слезы кончились. Все на тебе, все на тебе, Анюточка. Крепись! Ты уж организуй, чтоб похороны завтра, крайний срок — послезавтра. Давай, девочка, ничего, нужно держаться.
На кладбище, кроме близких, приехали три давние подруги Луизы Ивановны, Костя и Вера. Игорь Самойлов прислал роскошный венок, коллеги (Анна попросила никого не приходить) тоже прислали венок.
Костя пытался уговорить Веру не ехать на скорбную панихиду, но она решительно воспротивилась — непременно хотела в тяжелую минуту быть рядом с Анной и детьми. Он решил, что искаженное болью лицо жены — свидетельство ее переживаний. Но когда гроб уплыл под землю в печи крематория, и Анна стала приглашать на поминки, Вера отказалась:
— Извини, я не могу. Кажется, началось.
Косте стоило больших трудов не подхватить ее и не броситься со всех ног с кладбища.
— Ладно, — кивнула безучастно Анна, потом чуть улыбнулась. — Все будет хорошо, Верочка. — Она не могла сразу сообразить, что нужно делать. — Костя… возьмите мою машину — и в клинику. Вызовите Елизавету Витальевну.
Он поцеловала Веру и подумала о том, что несколько минут назад эти же губы прикасались к покойнице. Жизнь кончается и начинается.
Утром в клинике было две достопримечательности, на которые бегали смотреть все сестрички, — жена доктора Колесова в дородовой палате и сам Колосов, серый от волнения и бессонной ночи. Настя донесла Анне Сергеевне, что Константин Владимирович сломал все карандаши в своем кабинете и вообще его никто никогда таким не видел.
— За страдания мы его теперь полюбим, — заключила Настя. — А всегда был такой суровый, прям сверхчеловек.
Анна накануне несколько раз звонила и знала, что роды будут не скорыми. Вере делали обезболивание и давали снотворное. Анна поднялась в родильное отделение. Схватки у Веры уже шли с интервалом в пятнадцать минут. Держалась она молодцом. Тихо попросила Анну:
— Уведи Костю. Боюсь, что у него будет разрыв сердца.
У себя в кабинете Анна поставила перед Костей чашку с кофе и заставила съесть бутерброд.
— Мне Вера рассказывала, что в повести какого-то, не помню, латиноамериканского писателя муж не выдержал страданий рожавшей жены и полоснул себя ножичком по горлу. Я велю все скальпели убрать от тебя подальше.
— Жизненная история. — Костя торопливо глотал горячий кофе. — Ань, ведь она не очень страдает? Вася Климчук — отличный анестезиолог?
— Отличный. И Елизавета Витальевна отличный специалист, и Маша Овчаренко — замечательная акушерка. Только ты, оказывается, скрытый невротик и психопат. В конце концов, кто у нас психотерапевт? Ты или я?
— Разве я? Анна, это самый тяжелый момент в моей жизни!
— Он же самый счастливый. Через два часа ты станешь отцом. Костя, давай ты не будешь присутствовать при родах?
— Ни за что! Я все-таки врач!
— Разве ты? — вернула ему Анна вопрос. — Тогда только через инъекцию реланиума. Пусть Маша сделает тебе укольчик. А то начнешь в самый ответственный момент валиться в обмороки — мне там бригаду реаниматологов держать негде.
Костя, как и все в родовой палате, облаченный в халат, бахилы, с лицом, закрытым маской, из-за спин акушерки и врача не видел момента рождения сына. Только красное, искаженное невероятным напряжением потуги лицо Веры. Что-то мокрое, членистоногое оказалось в руках Елизаветы Петровны. Послышался шум отсоса — из носа младенца отсасывали слизь. Шлепок — и тонкий пронзительный крик.
— Подойдите, Константин Владимирович, — пригласила Елизавета Витальевна и протянула ему малыша.
Костя уставился на него и испуганно затряс головой — маленькое орущее создание было страшно взять в руки.
— Костя, ну что он? — Вера, тяжело дыша, вытягивала шею.
— Ну, смелее, — Елизавета Витальевна взяла одну Костину ладонь, подложила, ее под головку малыша, другую — под спинку, — шагните. — Она заставила его склониться к Вере.
— Костя, ну что он? — повторила Вера.
— Потрясающе! — К Косте вернулась речь. — Человек! Человечище! Верочка, он на тебя похож, красивенький.
Теперь Елизавете Витальевне пришлось уже уговорами и силой отнимать у него младенца и отгонять от роженицы.
— Дайте обработать! У нас еще второй на подходе!
За долгую профессиональную жизнь Елизавете Витальевне довелось принять сотни детей — у цыганок и у детей членов ЦК КПСС, у пятнадцатилетних девчонок и у пятидесятилетних, впервые рожавших женщин. Елизавета Витальевна никому бы не призналась, что каждый раз первый крик ребенка вызывал у нее восторг буквально физиологический. Елизавета Витальевна слышала о коммерсантах, которые успехи в бизнесе ставили выше сексуального удовольствия, — и жалела их, бедняжек. Она помнила восторги любви в молодости, но они прошли, а этот восторг не терял своей остроты. Она даже испытывала некоторую неловкость перед врачами других специальностей: словно обманула коллег и выбрала себе самое лучшее. Разве можно сравнить — прыщик залечить или человека родить?
Они принимали второго ребенка.
— А вот девочка! — объявила акушерка Маша.
— Как девочка?? — одновременно воскликнули Костя и Вера.
— Неужели недовольны? — усмехнулась Елизавета Витальевна.
— Можем обратно вложить, — подхватила Маша, — авось рассосется.
Ультразвук хорошо показывал только одного мальчика, второй ребенок лежал спинкой. Решили, что близнецы — мальчики. И вдруг такой сюрприз! Вера и Костя смотрели на ребенка и не могли поверить своему счастью. И мальчик и девочка — королевская пара!