Великие историки приписывали истории умысел, которого она лишена по своей природе. Им тоже не нужно верить, но их можно любить. Инъекция цели придает повествованию стоическую нравственность, вызывает державную гордость, героический экстаз и белую зависть. Это значит, что история владеет искусством пафоса, который другой литературе не проходит даром. Получается, что я люблю в истории то, что не прощаю беллетристике.
Мне дорог Геродот за то, что он, как общительный пес, останавливается у каждого столба и рассказывает о нем все, что того стоит. Я любуюсь Тацитом, зная, что понять его можно, лишь повертев каждую фразу, как кубик Рубика. И раз в пятилетку я перечитываю Плутарха, сумевшего уложить всю античность в полсотни интенсивных, как в Голливуде, сюжетов.
В моей библиотеке истории из уважения отведены застекленные полки. Они занимают ту нишу между нонфикшн и вымыслом, в которую я всегда мечтал попасть. Опираясь на бесспорно произошедшее, история строит из него воздушные замки – с придуманными речами, идеальными героями и выбранными за экзотичность деталями. В сущности, такая, классическая, история – альтернативная реальность, научная фантастика, обращенная вспять. (“Спинтрийцы” Светония, как “сепульки” Лема, так поразили мое неопытное воображение, что я еще первокурсником купил латинский словарь, надеясь прочесть абзац, стыдливо оставленный без перевода.)
У истории есть все, чему она научила младшую сестру – прозу. Собственно, история ею и была, пока словесность не изобрела романы, что хуже – исторические. Отчасти их даже жалко. Они, словно заранее извиняясь за свою второсортность, указывают на смягчающее вину обстоятельство – не полноценный роман, а исторический. Он и впрямь вправе рассчитывать на снисхождение, ввиду пользы для подрастающего поколения, которое, как это случилось со мной в третьем классе, сможет узнать из книги “Батый”, каким образом монголы ломали хребты пленным витязям. Подобные книги пишут с помощью картотеки сочных фактов, но они не приносят вреда, если их не путать с настоящими. Никому ведь не придет в голову назвать историческим романом “Капитанскую дочку”, или “Три мушкетера”, или “Войну и мир”.
Правда, Толстой, сочиняя свою эпопею, однажды попросил о помощи, но когда доброхоты привезли ему телегу книг, он оставил их неоткрытыми и решил писать, как Бог на душу положит. То, что вышло – не история, а жизнь, универсальная и штучная сразу. У Толстого все персонажи похожи на нас и не похожи друг на друга. Даже Достоевскому это удалось только наполовину. Его героини суть одна и та же павшая красавица: меняются имена и масть, но не роль и характер.
Из всех исторических романов лучший, по-моему, “Сатирикон”. Но не тот, который написал Петроний, а тот, что поставил Феллини. Как всякая подсмотренная жизнь, этот фильм – без конца и начала. Мы вброшены в прошлое безмозглыми соглядатаями. И все, что нам удалось из него вынести, – случайное, непонятное и отдающее истиной. Возможно – вспомним Алексея Германа! – что такая степень исторической достоверности вообще доступна лишь кинематографу, который умеет не только имитировать реальность, но и навевать сны. И тогда прав Анджей Вайда. Предваряя показ “Катыни”, он сказал: История становится частью национального сознания тогда, когда о ней снимают кино.
Прошлое – вопреки тому, к чему нас склоняет эрудиция, – так же таинственно, как настоящее. И чем меньше мы о нем знаем, тем легче писать его историю.
Литтон-Страчи, автор знаменитой книги про викторианцев, начал ее парадоксом: История Викторианской эпохи никогда не будет написана: мы знаем о ней слишком много.
Чем ближе прошлое, тем крупнее растр. Чем ближе прошлое, тем труднее разглядеть в нем историю. Просто в какой-то момент мужчины перестают носить шляпы, и мы догадываемся, что переехали из вчера в сегодня. Поэтому, знаю по себе, трудно писать о том, что многие помнят – не так, как ты. Выход в том, чтобы историк, как поэт, настаивал на своем.
Во всяком случае, так делал Черчилль: История будет ко мне благосклонна, потому что я намерен ее написать. Но мне больше нравится не его скучноватый опус о Второй мировой войне, а тот, где описан мир, каким он был еще до Первой.
Глядя на портреты и статуи тучного Черчилля, легко забыть, что по профессии он был кавалеристом. Черчилль не пропустил ни одной – и не только британской – войны, но с восторгом он описывает лишь парады. Будучи кадровым военным, Черчилль ненавидел войну за то, что она пачкает мундиры. В те времена флотские офицеры за свой счет золотили заклепки и не хотели палить из пушек, боясь изгадить палубу. Вот почему в той истории (“Мои ранние годы”), которую Черчилль написал для себя, главным событием стала победная чакка во всеармейском состязании британской Индии по поло.
16. Когда бог с маленькой буквы
Мысль, как любовь, трудно забыть, если она посетила тебя внезапно. Джойс называл такие моменты “эпифании” и ужасно раздражал друзей, когда прерывал пирушку очередным озарением, но я его понимаю и годами помню, где меня осенило и куда занесло.
Однажды это случилось в германском Роттенбурге, где, раз уж мне не довелось там родиться и умереть, я целый день торчал на базарной площади у ренессансного фонтана. На нем не оставалось живого места от скульптур. В совокупности они составляли аллегорический ребус плодородия, но я не смог его решить, хотя уже встречался с подобным на старом, еще колхозном рынке в Риге. Морщась от непонятного, я пытался узнать в крылатых богинях Весну и Осень, Жар и Влагу, Посев и Жатву. И тут до меня дошло, что это – старинный учебник физики. В сущности, он не так уже сильно отличался от нашего. Просто мы называем силы природы буквами греческого алфавита, они отождествляли их с греческим пантеоном. У нас – сигма и лямбда, у них – сатир и нимфа.
В мире, где не доверяли невидимому, у всего было тело, лицо, иногда хвост, чаще – рога. И я не понимаю, чем это хуже нашей стрелы зигзагом, в виде которой мы себе представляем электричество: “Не влезай – убьет”. Скорее – наоборот: с антропоморфной, похожей на нас природой легче жить. Поэтому Фрейд, судя по статуэткам в его кабинете, завидовал грекам, умевшим сводить всю бурю высоких чувств и тайных вожделений к голой Афродите, избавиться от которой не могли даже закоренелые атеисты.
В этих богов первые христиане верили не меньше язычников. Другое дело, что открыв одного Бога, они разжаловали остальных в демонов, но те ведь и раньше не отличались добронравием и человеколюбием. Спустившись с неба на землю, языческие боги нашли себя в натурфилософии, одушевив всё, что в те времена считалось наукой и не отличалось от магии. Когда и там для них не осталось места, они заняли чужое:
У многих из этих бедных эмигрантов конфисковали священную рощу, и им пришлось наняться в дровосеки в Германии и пить пиво вместо нектара (Гейне).
Однако бессмертные боги тем и отличаются от нас, смертных, что они меняют имя, национальность, занятия, но не суть. Поэтому, когда Ницше сказал: “Бог умер”, – он имел в виду Того, что пишется с большой буквы. Другие, с маленькой, по-прежнему с нами. Их можно найти в любимых книгах, особенно тех, что с картинками.
Борхес писал, что великие литературные герои, такие как Дон Кихот и Санчо Панса, не нуждаются в переплете и легко могут за него выйти, чтобы участвовать в других, не предусмотренных автором приключениях.
Сам Борхес мечтал преодолеть установленную им планку, но не смог этого сделать, потому что был слишком хорошим писателем и любил умозрительные идеи так же сильно, как Набоков – слова. И то и другое мешает плодить героев.
В литературе, как в семье, отцы и дети редко рождаются равными, и когда слишком сильная индивидуальность автора соперничает с созданной им личностью, то побеждает писатель. У того же Набокова все герои стерты, как мелкие монеты, – блеску много, но лица не различить. Про Цинцината сказать решительно нечего, Лужина отличает слабая воля, и только Лолита вышла из книги в жизнь, но лишь потому, что она – дыра в сознании, повторяющая очертания настойчивой грезы. (Позже Набоков лукаво жалел, что не сделал Лолиту коровой или велосипедом, но ему, конечно, никто не поверил.) Поразительно, что и это не помешало родителям называть дочек Лолитами. Мне, впрочем, довелось знать толстую Травиату, которая служила в домоуправлении и ничем не походила на падшую женщину, как обещало ее оперное имя.
Простым писателям и писать проще. Не боясь уступить герою, они летят за ним, ставя в строку те слова, что подвернутся первыми. Обходясь банальным и незатейливым, такие авторы стилистически стушевываются, позволяя на своем тусклом фоне сверкать герою. Вырубленный топором идол, он возвышается над обыденностью, покоряя грубыми и выразительными чертами. Настоящий герой напрочь лишен психологической достоверности. Скала и глыба, он с трудом помещается в книге и, освобождаясь от ее вериг, с удовольствием расправляет члены, выйдя на широкие просторы.
Если на то пошло, такому герою и книга не нужна. Отрезанный от нее, он приживается на новой почве. Сперва – театральной, потом – в кино, и всегда в анекдоте, не говоря уж о комиксе. Но это еще не значит, что такой – сбежавший из переплета – герой вовсе ушел из литературы. Ведь вопреки этимологии она и старше, и шире письменности. Гомер не умел писать, что не помешало Одиссею захватить нашу словесность. Поэтому героев больше всего ценят малограмотные – и профессора. Первые их любят, вторые им поклоняются: теолог наблюдает теургию.
Чтобы создать героя, надо найти старому богу новую личину. Успех автора пропорционален проницательности читателя, способного разглядеть божественную природу, скажем, в таком кумире вагонной беллетристики, каким был Шерлок Холмс. По эту сторону от Шекспира и Сервантеса нет героя, ему равного.
Прежде всего, об этом свидетельствует неуязвимость Холмса. Пережив покушение не только профессора Мориарти, но и своего автора, Холмс не нуждается в Конан Дойле и, победив старость, чувствует себя в ххi веке не хуже, чем в хiх. Такое бывает с богами любого пантеона. Каждому читателю – по его вере. Один узнает в Холмсе ипостась Гермеса (Гераклом стал Пуаро), другие – проказника Локки, мне в нем видятся боги ацтеков. Они, как наши “зеленые”, считали мироздание опасно хрупким, поэтому, молясь стабильности, приносили ей в жертву всех, кто выходил за ограду.