Мэгги посмотрела на Айру. Обвела взглядом прихожую.
– Мыльница? – спросил Айра. – Как это ты умудрилась сочинить такую историю?
Она не ответила (любой ее ответ выглядел бы как препирательство), просто отошла от него и в достойном, как она надеялась, молчании отправилась на кухню. Однако Айра увязался за ней, продолжая говорить:
– Послушай, Мэгги, нельзя же вот так перелицовывать жизни людей. Смотри правде в глаза! Проснись и услышь запах кофе!
Любимая фразочка Энн Ландерс: проснись и услышь запах кофе. Мэгги ненавидела его цитаты из Энн Ландерс. Она подошла к разделочному столу и начала складывать куски курятины в бумажный пакет.
– Мыльница! – продолжал удивляться Айра.
– Ты что хочешь к курице – горох или зеленую фасоль? – спросила Мэгги.
Однако Айра сказал:
– Пойду-ка я ополоснусь.
И ушел.
Вот она и осталась одна. Ладно! Мэгги смахнула с ресниц слезу. Все в этом доме взъелись на нее – и поделом: она, как обычно, вела себя бесцеремонно, лезла не в свое дело. Да, но пока все происходило, ей отнюдь не казалось, что она куда-то лезет. Ей казалось только, что мир чуть-чуть сбился с наводки на резкость, краски его немного вылезли из отведенных им контуров – как в плохо напечатанной газете, – и если она произведет самую маленькую подстройку, все встанет на свои места.
– Дура! – сказала она себе, тряся пакетом с курятиной. – Глупая старая проныра!
Она пристукнула сковородкой по плите, налила в нее масло – слишком много. Яростно повернула ручку, отступила на шаг, чтобы подождать, когда масло прогреется. Ну вот, полюбуйся: капли масла усеяли перед твоего лучшего платья, особенно на животе. Неуклюжая, толстопузая, тебе даже надеть перед готовкой передник ума не хватает. И заплатила ты у «Гехта» за это платье слишком много, шестьдесят четыре доллара, Айра возмутился бы, узнай он об этом. Вот почему ты такая ненасытная? Она прижала ладонь к носу. Глубоко вздохнула. Ладно. Чего уж теперь.
Масло прогрелось недостаточно, однако Мэгги все равно начала опускать в него куски курицы. К сожалению, их было многовато. Слишком много, как теперь выяснилось. (Если не удастся все же заманить Джесси на ужин.) Последние ножки буквально впихивать пришлось.
Так горох или зеленая фасоль? Пора уже что-то решить. Мэгги вытерла руки посудным полотенцем и вышла в гостиную.
– Лерой, что ты…
Однако гостиная была пуста. Поставленная Лерой пластинка шипела, как будто ее проигрывали второй или третий раз подряд. «Забирай мои деньги, водила…» – мрачно пели мужские голоса. Ни на кушетке, ни в креслах никого.
Мэгги пересекла прихожую, выглянула на веранду, позвала:
– Лерой? Фиона?
Никакого ответа. Четыре пустых кресла-качалки смотрели на уличные огни.
– Айра?
– Наверху я, – донесся глухой голос.
Она обернулась. Чемодан Фионы так и стоял, слава богу, у подножия лестницы, значит, далеко она уйти не могла.
– Айра, Лерой у тебя? – крикнула Мэгги.
Он появился вверху лестницы, шея обмотана полотенцем. Продолжая вытирать лицо, уставился на Мэгги.
– Не могу ее найти, – сказала она. – Обеих найти не могу.
– На веранде смотрела?
– Да.
Взяв полотенце в руки, Айра начал спускаться по лестнице.
– Тогда, может, они за домом.
Она прошла следом за ним в парадную дверь, затем вокруг дома. Ночной воздух был тепл и влажен. Какая-то мошка заныла у ее уха, она отмахнулась ладонью. Кто станет прогуливаться здесь в такой час? Уж только не Лерой или Фиона. Задний двор, куда она и Айра вышли, был маленьким пустым квадратом темноты.
– Ушли, – сказал Айра.
– Ушли? Ты хочешь сказать – совсем?
– Должно быть.
– Но чемодан так и стоит в прихожей.
– Он тяжелый, – ответил Айра и, взяв ее за руку, повел к задней веранде. – Если они пошли пешком, им вряд ли была охота тащить его.
– Пешком, – повторила Мэгги.
На кухне шипели и потрескивали куски курятины. Мэгги не обратила на них внимания, но Айра горелку выключил.
– Если пешком, мы сможем нагнать их, – сказала Мэгги.
– Подожди, Мэгги…
Поздно, она уже выскочила из кухни. Снова пронеслась через прихожую, вылетела в дверь, сбежала по ступенькам на улицу. Сестра Фионы жила где-то к западу отсюда, рядом с Бродвеем. Значит, они должны были пойти налево. Прикрывшись ладонью от уличного света, Мэгги вгляделась в пустынный простор тротуара. И увидела белого кота, который шел неуверенно, слегка припадая к земле, как все они ходят в незнакомых местах. Миг спустя из поперечного проулка выбежала девушка с длинными темными волосами, крикнула: «Тупица! Вот ты где!» – подхватила кота и, взмахнув юбкой, исчезла. Проехала машина, оставив после себя обрывок репортажа о бейсбольном матче: «…без аутов и кражи баз, этим вечером на Тридцать третьей жарко, ребята…» Небо над промышленной зоной было красновато-серым.
Подошел Айра, положил ей на плечо ладонь.
– Мэгги, милая.
Она стряхнула его руку и побрела к дому.
Расстраиваясь, Мэгги напрочь теряла чувство направления и потому сосредоточилась теперь, точно слепая, на пути, который ей предстояло пройти, – неуверенно касалась самшитовой ограды, дважды споткнулась, поднимаясь по ступенькам веранды. «Лапушка», – произнес за ее спиной Айра. Она пересекла прихожую, подошла к подножию лестницы. Положила на пол чемодан Фионы и опустилась на колени, чтобы открыть его запоры.
В чемодане обнаружились ночная рубашка из розовой хлопковой ткани, детская пижамная пара и короткие кружевные трусики – все это было не сложено, а скомкано, походило на отжатые кухонные мочалки. Под ними – косметичка на молнии, две стопки потрепанных книг с комиксами, с полдюжины женских журналов, коробка с костяшками домино и огромный, поблекший том с рассказами о лошадях. Без всего этого Фиона и Лерой могли легко обойтись. А то, без чего не могли, – сумочка Фионы и бейсбольная перчатка Лерой – исчезло вместе с ними.
Роясь в вещах (Айра молча стоял за ее спиной), Мэгги внезапно увидела свою жизнь как круг. Вечные повторения – и никакой надежды.
Глава 4
В доме престарелых был старик, который верил, что, едва попав на небо, он получит назад все, чего лишился в жизни. «О да, идея хорошая!» – сказала ему Мэгги, когда он рассказал ей об этом. Она полагала, что старик говорит о вещах неосязаемых – о юношеской энергии, например, или о способности молодых людей забывать про все на свете, увлекаться страстями. Но старик продолжал рассказывать, и она поняла, что у него на уме вещи вполне осязаемые. Прямо у жемчужных врат, сказал он, святой Петр вручит мне большой мешок и там будет все: красный свитер, который мама связала перед самой смертью и который он, когда учился в четвертом классе, забыл в автобусе – и с тех пор скучает по нему всей душой; совсем особенный карманный ножик, по злобе заброшенный его старшим братом в кукурузное поле; колечко с бриллиантом, которое его первая возлюбленная не вернула, после того как разорвала помолвку и сбежала с сыном священника.
Мэгги тогда задумалась – а что она найдет в своем мешке? Засунутые куда-то пудреницы, осиротевшие сережки, зонтики, которые она теряла, не заметив того, а через несколько недель или месяцев вспоминала о них: «Разве у меня не было?..» или «А куда подевался мой?..» Вещи, которые она раздавала не задумываясь, а после проникалась желанием вернуть их, – к примеру, те юбки 1950-х, которые она пожертвовала «Доброй воле», а теперь их длина снова вошла в моду. И она еще раз сказала старику: «О, да», но с чуть меньшей уверенностью, потому что собственные потери вроде бы не огорчали ее так сильно, как старика – его.
Впрочем, сейчас (раскладывая куски жареной курицы по пластиковым коробочкам, которые Айра будет брать с собой в мастерскую) она думала о том, что ее мешок окажется все же набитым посильнее. Она вспомнила зеленое платье, которое вдруг ужасно понравилось Натали, жене ее брата Джоша. Мэгги сказала ей: «Бери, оно идет к твоим глазам», это была чистая правда, и она радовалась, что Натали взяла платье, Мэгги любила ее как сестру. Но после Джош и Натали развелись, Натали куда-то уехала и не стала звонить и писать, как будто она развелась и с ней, и теперь Мэгги хотелось вернуть платье. Оно так и струилось при ходьбе! Одно из тех платьев, в которых можно пойти куда угодно, они на любой случай годятся.
А еще ей хотелось вернуть котенка, Пушинку, которого Айра подарил ей (самый первый подарок!) в пору ухаживания. Такая была веселая, озорная кошечка, она все время сражалась острыми, как иголки, зубками и мягкими серыми лапками с воображаемыми врагами, Мэгги и Айра могли играть с ней часами. Но Мэгги ненароком убила бедняжку, когда включила мамину сушильную машину, не проверив, что у нее внутри, – стала потом вынимать одежду, а там она, обмякшая, вонючая, словно бескостная, точно настоящая пушинка. Как же Мэгги плакала, остановиться не могла. После у нее были и другие кошечки – Люси, Честер, Тыквик, – но сейчас Мэгги вдруг страшно захотелось вернуть Пушинку. Конечно, святой Петр разрешит поместить в ее мешок животных, ведь так? А поместит ли он туда всех тощих, нисколько не приставучих собак Малтрени-стрит, беспородных дворняг, под далекий лай которых она засыпала в каждую ночь детства? Поместит хомячка детей, который годы назад неустанно метался по своей проволочной тюрьме, и Мэгги из жалости выпустила его, а Тыквик поймал да и съел?
И тот банальный брелок для ключей, который у нее был, вращающийся на оси металлический диск, на одной его стороне было вытиснено ЛЮБИТ, а на другой – НЕ ЛЮБИТ. Подарок Бориса Драмма. Когда Джесси получил водительские права, она сентиментально отдала брелок ему. Везла Джесси домой после экзамена и опустила брелок в его ладонь, но, к сожалению, забыла выключить двигатель, и, когда вылезла из машины, та поехала. «Отлично, ма», – сказал Джесси и потянулся к ручке тормоза, и что-то в его надменном веселье заставило Мэгги впервые увидеть в нем мужчину. Ныне Джесси носит ключи в чехольчике из змеиной, полагала она, кожи. А ей хотелось бы, чтобы тот брелок вернулся к ней, она даже чувствовала его пальцами – легкий дешевый металл, рельефные буквы – и помнила, как покручивала его, разговаривая с Борисом. Любит – не любит. И снова увидела Бориса, выскочившего перед автомобилем, когда она училась тормозить. Господи, да он только одно и пытался сказать: «Я здесь! Удели мне немного внимания!»