Самое удивительное, что к Газенкампфу договариваться о продаже мне этой полоски ездил Энгельгардт, Александр Платонович который. А в его кабинет Машка "притаранила" Портнова, который живенько так объяснил губернатору-сельскохозяйственнику, что лесополосы – это хорошо, суховеев не будет, сравните что творилось до поместья и после него в прошлый суховей, а ведь это еще деревья и вырасти толком не успели – ну а на земле общественной и не успеют никогда, поскольку срубят их…
Понятно, что Платонович о печальной судьбе Арала не знал и искренне думал, что всю реку выпить не получится… впрочем, Волгу я выпивать и не буду. А кусочек земли – он пригодится, и не только для диодного завода. Что-то народу в городках моих стало многовато. Мне ведь своего хозяйства всех прокормить пока не хватает – в смысле не просто сытно кормить, а еще и вкусно. Для этого денежки нужны – и загребать дополнительную копеечку на прокорм я попросил давно знакомого мне француза. Андрея Павловича де Фонтане де ля Гюярдьера…
Глава 20
Господин Бах с волнением смотрел на приближающийся Гамбург. Все же полгода за океаном – это много для простого бюргера, и возвращение на Родину обычно человека равнодушным не оставляет. Но это – обычного человека, а господин Бах все же человеком был не совсем обычным, и, положа руку на сердце, он и сам признавал, что волновался столь же сильно всего два раза в жизни – очень напряженной жизни. Этот раз оказался третьим…
Первый раз он так же волновался, когда его – после принятия предложения военного министра – поздравил следующим званием лично Император. Заметив при этом, как бы вскользь, что отныне о нем будут помнить лишь сам Император и военный министр…
Второй – когда после ухода военного министра в отставку ему показалось, что работа его стала более не востребованной. И чувства переросли в уверенность, когда он получил очередное свое письмо обратно с пометкой "адресат выбыл"…
Ну, выбыл, так прибудет – господин Бах переплетал в своей мастерской очень разные документы и понимал, что в Европе нарастает напряженность. Вспомнят о нем… Вот только он и предположить не мог, кто вспомнит и как.
В одно прекрасное утро к нему в мастерскую зашел странный молодой человек в сопровождении совсем юной девушки, практически девочки. Под мышкой визитер держал толстую папку с какими-то бумагами, но на вопрос "что ему угодно" как-то замялся и сказал, что у него к герру Баху дело несколько конфиденциального характера. Однако странной эта парочка показалась переплетчику не этим: довольно многие посетители конторы желали конфиденциальности. Но с этой парочкой дело было в другом: Бах впервые не смог определить откуда этот господин. Не немец – говорит с легким, но заметным акцентом. Не француз, коих в Берлине была как бы не треть. Не скандинав, и на русского тоже не похож. А когда они остались в кабинете хозяина мастерской втроем, юноша вдруг сказал – по-русски сказал, но все равно с тем же странным акцентом:
– Герр Бах, мне кажется, что хотя Родина вас несколько подзабыла, вы ее прекрасно помните. И готовы вновь поработать к ее благополучию, только не знаете как. А я знаю…
Время нынче жестокое, да и работа у Людвига Баха была нервная, так что к подобным шуткам судьбы он успел подготовиться. Но когда его рука лишь двинулась в направлении спрятанного под столешницей револьвера, в руке у девочки возник пистолет, причем направленный точно между глаз хозяина кабинета – и владелец переплетной мастерской осознал, что она не играет…
– Господин подполковник, – продолжил гость, – я хоть и не похож на покойного императора, но тоже о вас помню. Не будем создавать друг другу сложности, тем более что и предложение мое вы можете просто проигнорировать. Я же завтра с утра убываю из страны, причем ранее чем через несколько лет возвращаться не планирую. И если вы предложение мое не примете, я много не потеряю. И Родина наша много не потеряет… но все же кое-чего не получит. Вот вам бумаги, которые следует переплести. Все, кроме пятого сверху листа. Его вы прочитайте и, если вам понравится, делайте что там написано. Если нет – не делайте. Здесь – он протянул подполковнику тугой рулончик – тысяча фунтов. Британских – по плану предстоят некоторые расходы. Без плана – можете их пропить.
– А если вкратце, на что так много может понадобиться?
– Съездить в Америку, запатентовать вот эту штуку – гость открыл папку и показал на очень странный механизм, скрепляющий лежащие в папке листы бумаги. – Затем вы продадите патент кому указано, получите много денег и дальнейшие инструкции. Ну и пройдете курс обучения кое-чему… Да, независимо от вашего решения прошу пятый лист уничтожить. В печке сжечь то есть. Можете считать, что это личная просьба Петра Семеновича Ванновского. А бумаги… после того как бумаги переплетете, можете их выкинуть. Впрочем, можете и сразу выкинуть… – и с этими словами странная парочка удалилась.
Герр Бах открыл лежащую на столе папку. А через час, покинув нотариуса, заверившего факт продажи мастерской старшему приказчику – причем в рассрочку, он, захватив всего лишь саквояж со сменой белья, отправился на вокзал. Откуда поезд доставил его в Гамбург…
И вот сейчас, возвращаясь после полугодового путешествия, Людвиг Бах чувствовал сильное волнение. Но совсем иного, нежели раньше, рода. За время пребывания за океаном он успел многое изучить, и теперь волновался лишь о том, получится ли у него повторить успех заокеанского учителя здесь. Впрочем, если уж почти шестидесятилетний армейский капитан-отставник справился, то ему, сорокалетнему действующему подполковнику российской жандармерии, справиться сам Бог велел…
Камилла была очень занята с Владимиром Александровичем, но мозги выключать не желала, и за завтраком на следующий после моего прибытия день я снова погрузился в столь любимую атмосферу обсуждения текущих проблем. Ненадолго погрузился, поскольку в столовую с небольшим опозданием зашла Анна Петровна. Я, конечно, вежливо поздоровался, затем начал задавать жене какой-то вопрос – и остановился на полуслове, даже не закрыв до конца рот. Анна Петровна смущенно улыбнулась – немного кривовато, как-то почти половинкой рта. А коварная жена и не менее коварная дочь расхохотались, да и мелкие девочки хихикали не скрываясь. Госпожа Ремизова села за стол, Дарья ей налила чаю, положила несколько своих пирожков – и проделала все это тоже хитренько так улыбаясь.
– Я хочу высказать вам, Александр Владимирович, мою огромную благодарность и заодно передать благодарность Александра Александровича за вашу швейную машинку. Господин Ястребцев мне сообщил, что без нее он не смог бы столь незаметные швы наложить. Скажу честно, я и сама их могу рассмотреть только вблизи в зеркале…
Ястребцев – после почти двух лет "тренировок на кроликах", которыми в основном служили слишком самоуверенные работяги с заводов – снова достиг того же уровня мастерства, которое в прошлый раз получил лет так на десять, если не двенадцать, позднее. Машинка же была вовсе не моя, ее же Батенков придумал, а я лишь повторил – но результат был налицо. Точнее, на лице – очень красивом лице Анны Петровны Ремизовой. Ну а то что улыбалась она криво, то это либо въевшаяся за много лет привычка, либо в том пожаре какие-то нервы были повреждены – но по сравнению с тем, что я видел раньше, кривизна улыбки эта и не замечалась почти, а даже придавала какой-то дополнительный легкий шарм. В конце-то концов, Сталлоне вон вообще половинкой рта улыбался – и кто это замечал?
– Вашу благодарность я все же верну Александру Александровичу – операцию-то он делал, а я даже рядом не стоял. И, конечно, Камилле: ведь благодаря ее лекарствам пересадка вышла столь хорошо: я и раньше знал, что вы красивы, а теперь вы и сами в этом убедились.
– Спасибо… мне такого никто уже много лет не говорил… даже не ожидала сколь приятно слышать подобные комплименты. Но все же пришлось и какие-то ваши особые пилюли использовать…
– Пенициллин – подсказала Камилла, – его только сейчас потихоньку выделывать начали, уже после операции Анне Петровне.
– Главное – все получилось правильно – подвел я черту под обменом комплиментами. – Камилла, я вот чего спросить-то хотел: а удалось тебе получить совсем бесцветный поликарбонат?
– А тебе зачем? То есть я знаю как его делать, я даже могу тебе грамм пятьдесят выдать…
– Мне надо чуть побольше…
– Хорошо, я скажу чтобы сделали.
– Мне примерно тонн пять нужно, причем желательно вчера.
Камилла склонила голову на плечо, вытянула губы трубочкой, поморгала:
– Тысяч примерно сто двадцать и полтора месяца. Но если тебя устроит полиэтилентерефталат, то можешь сегодня уже забрать: новая установка дает по восемь тонн в сутки и он теперь совсем прозрачный.
– Наверное и он пригодится, но мне и поликарбонат потребуется все равно. Так что деньги найдутся, но пару тонн ты мне через месяц выдай.
– Сам говоришь, девять женщин не родят ребенка за месяц. Полтора.
– Ладно, а нынешнего, желтоватого, килограмм триста найдется?
– Очки снова стеклянные делать?
– А я с отдачей. Через полтора месяца… и мне еще нужна будет Оля Миронова.
– А все, нету больше Оли Мироновой – грустно вздохнула Машка. И, не выдержав, рассмеялась: – Она теперь Иванова, ее Африканыч сосватал. Но она теперь живет в Симбирске.
– Что же, придется попробовать обойтись без нее…
Обходиться пришлось не только без Оли, но и почти без денег. Потому что небольшие денежки (относительно небольшие) из Штатов просвистели совсем уж мимо меня: ведь и в Германии денег у народа был явный избыток, и во Франции. Так что снова был – правда, дороже, чем в первый раз – выкуплен "Торговый банк Фрайберга", директором которого стал урожденный германец Людвиг Бах. Вернувшийся на родину из Америки, где успел "изрядно разбогатеть" и решивший кое-какие американские методы богатения применить и дома. Андрей де Фонтане поехал на родину предков, но тоже не "просто так", а с шестью миллионами франков. Не рублей, что уже легче, но все же тоже не совсем копейки… Но это были инвестиции в будущее, и с такой "непрофильной" тратой пришлось примириться, тем более дома тратил-то я в основном "свои материалы" и свои же силы.