— А я вот и не знаю! Твоя мать, возможно, в кухне, читает, а Бриджит, может быть, наверху. Лично я сидел у себя в своей комнате.
— Кстати, как идет обустройство твоего кабинета? — спросила Грания, чтобы заполнить неловкую паузу.
Объяснение отца звучало нелепо.
— Хорошо, — последовал краткий ответ.
— Ты мне его покажешь? — спросила Грания, подумав, долго ли еще они будут говорить вот так, сквозь зубы.
— Разумеется.
Отец провел ее в свою комнату, и Грания застыла от удивления. Через окно падали лучи вечернего солнца, зажигая желтые и оранжевые тона, в которых была выдержана вся комната. А фиолетово-золотистые шторы напоминали красивые декорации в театре. Полки были заставлены книгами и красивыми безделушками, маленький журнальный столик светился и переливался в вечернем свете.
— Как же здесь красиво, папа! — ахнула Грания. — Я не предполагала, что ты способен сделать что-нибудь подобное.
— Мы многого не знали друг о друге, — сказал он.
— А эти картины на стенах… Они прекрасны! — Да.
— А какие цвета, папа! Это похоже на сказку! Восхищение грании было столь бурным и неподдельным, что отец не мог больше оставаться холодным и неприступным.
— Это что-то вроде воплощенной мечты. Но ведь я всегда был глупым мечтателем, Грания.
— Значит, я унаследовала это качество от тебя.
— Не думаю, что ты его унаследовала.
— Я, разумеется, не обладаю твоим художественным даром, и комнату наподобие этой мне не сделать бы и за миллион лет, но у меня есть свои мечты.
— Это неподобающие мечты, Грания. Уверяю тебя, неподобающие.
— Вот что я скажу тебе, папа. Я никогда никого не любила, кроме тебя и мамы. Причем, признаюсь, я тебя любила сильнее. Не перебивай меня, я должна сказать это, поскольку мы, возможно, говорим на эту тему в последний раз. Теперь я знаю, что такое настоящая любовь. Это — желать лучшего для другого человека, это — мечтать о том, чтобы он был счастливее тебя, правильно?
— Да, — мертвым голосом ответил Эйдан Данн.
— Когда-то ты испытывал те же чувства по отношению к маме, разве не так? А может быть, и до сих пор испытываешь?
— С возрастом все меняется.
— У меня не так много времени. У вас с мамой в запасе было двадцать пять лет, а Тони через двадцать пять лет уже умрет и будет лежать в могиле. Он курит, пьет, и с этим уже ничего не поделать. Ты сам знаешь. Но даже если мне отведено всего десять лет жизни с ним, я и этим буду счастлива.
— Грания, твоя жизнь могла бы сложиться гораздо лучше…
— Папа, что может быть лучше, чем любовь человека, которого любишь ты? Ты ведь и сам это наверняка понимаешь!
— Он — ненадежный.
— Я верю ему целиком и полностью, папа. Я доверила бы ему свою жизнь.
— Вот погоди, бросит он тебя с ребенком, тогда и припомнишь мои слова.
— Я была бы самой счастливой женщиной на земле, если бы он подарил мне ребенка!
— Ну-ну, давай! Я вижу, тебя ничто не остановит. Грания наклонилась, чтобы получше рассмотреть цветы, стоявшие на низеньком журнальном столике.
— Ты их сам покупаешь для себя, папа?
— А кто, по-твоему, может дарить мне цветы? В ее глазах стояли слезы.
— Я бы с удовольствием покупала для тебя цветы, если бы ты мне позволил. Я бы приходила сюда, чтобы посидеть с тобой, а если бы у тебя появился внук или внучка, я бы приводила его или ее с собой.
— Насколько я понимаю, ты намекаешь на то, что беременна?
— Нет, я не беременна. И не забеременею до тех пор, пока не буду уверена в том, что этот ребенок желанен всем.
— Твое ожидание может затянуться надолго, — сказал отец, но Грания заметила, что теперь и его глаза увлажнились от слез.
— Папа… — проговорила она, и было невозможно определить, кто из них — отец или дочь — сделал первое движение навстречу другому. Их руки встретились.
Бриджит и Фиона отправились в кино.
— Ну что, ты уже побывала у него в постели?
— Еще нет, но я не вижу причин торопиться. Все идет по плану, — ответила Фиона.
— Самый долгоиграющий план, о котором я только слышала, — проворчала Бриджит.
— Поверь мне, я знаю, что делаю.
— Хоть кто-то знает, что он делает, и то слава Богу! — сказала Бриджит. — Все остальные просто с ума посходили. Грания безвылазно сидит в комнате у отца, и они разговаривают — так, будто до этого за всю жизнь не перемолвились ни словом.
— Но ведь это хорошо!
— Хорошо-то хорошо, да только как-то странно.
— А что говорит об этом ваша мама?
— Ничего, и это еще одна загадка, — пожаловалась Бриджит. — Раньше я думала, что наша семья — самая заурядная, самая скучная во всем Западном полушарии, теперь же мне кажется, что я в сумасшедшем доме. Раньше я считала тебя странной. А теперь? Ты берешь у чужой матери уроки кулинарного мастерства и строишь планы, как окрутить ее сынка. Откуда что берется!
Бриджит ненавидела любые загадки и терпеть не могла, когда что-то оказывалось выше ее понимания. Вот и сейчас она находилась в прескверном состоянии духа.
Освоение кулинарных премудростей шло просто блестяще. Иногда Фиона встречала в доме и отца Барри — высокого, черноволосого, с внимательным взглядом. Он выглядел значительно моложе своей жены, но, в конце концов, возможно, это объяснялось тем, что у него не было проблем с психикой. Он работал на большой ферме, где в оранжереях круглый год выращивали овощи, и развозил их по ресторанам и гостиницам всего города. С Фионой он был предельно вежлив, но всегда держал дистанцию. Он мало походил на члена семьи, скорее, на кого-то, кто случайно заглянул на огонек.
Случалось, Барри раньше времени возвращался с уроков итальянского, и тогда его угощали результатами кулинарных экспериментов. Но Фиона советовала ему не спешить с курсов домой, тем более что для ужина время все равно было уже слишком позднее, а Барри после занятий любил пообщаться со своими одноклассниками.
Мало-помалу перед Фионой стала открываться История Великой Измены, которую все в более ярких подробностях живописала перед ней миссис Хили. Поначалу она не хотела слушать эти откровения.
— Не надо мне рассказывать, миссис Хили, прошу вас! Потом, когда у вас с мистером Хили все наладится, вы об этом сами пожалеете! — говорила она.
— Нет, не пожалею. Мы с тобой друзья. Кстати, это надо нарезать гораздо мельче, Фиона, зачем нам такие здоровенные кусищи! Ты должна меня выслушать. Тебе необходимо знать, что представляет собой отец Барри.
Еще два года назад в семье царили мир и спокойствие, по крайней мере, относительные. Работа у мужа всегда была не из легких, но она с этим мирилась — куда деваться-то! Иногда он приезжал домой в половине пятого утра, иногда и вовсе целую ночь напролет развозил овощи. Но зато днем ему полагался отдых, и это время они нередко проводили в свое удовольствие. Как-то раз они пошли в кино, на двухчасовой сеанс, а потом сидели в кафе, пили чай и ели сдобные булочки с изюмом. Ей завидовали все женщины в округе! Никто из них не имел возможности посреди дня отправиться с мужем в кино. И в то время, в то старое доброе время, он нипочем не хотел, чтобы его жена работала, заявляя, что зарабатывает вполне достаточно для них троих. Ему хотелось, чтобы она содержала дом, стряпала и встречала его, когда он возвращается с работы. Тогда у них была хорошая жизнь.
Но два года назад все переменилось. Он встретил какую-то женщину и закрутил с ней роман.
— Почему вы так в этом уверены, миссис Хили? — спросила Фиона, отмеряя изюм для фруктового пирога. — Мало ли что могло случиться: может, ему пришлось больше работать, или движение на дорогах стало более напряженным. Вы же знаете, какие пробки возникают на шоссе в час пик.
— Какой может быть час пик в четыре утра, когда он обычно возвращается домой! — с мрачным выражением лица парировала женщина.
— Значит, его излишне загрузили работой.
— Я наводила справки в его компании. Мне сказали, что он работает всего двадцать восемь часов в неделю.
— Может, ему далеко ездить? — уже ни на что не надеясь, предположила Фиона.
— Его работа в десяти минутах ходьбы от нашего дома, — ответила мать Барри.
— Ну, значит, ему захотелось чуть побольше побыть одному.
— Разумеется. Настолько, что он стал спать в отдельной комнате.
— Наверное, чтобы не будить вас.
— Нет, чтобы не находиться рядом со мной.
— А если тут и впрямь замешана женщина, кто она, по-вашему?
— Пока не знаю, но обязательно выясню.
— Может быть, кто-то с его работы?
— Нет, это вряд ли, тех я знаю всех до единой. Но, возможно, он каким-то образом познакомился с ней именно через работу, а это может быть половина Дублина.
Слушать такие истории Фионе было очень тяжело.
— Она говорит с тобой об этом? — спросил ее как-то раз Барри.
Почему-то Фионе казались священными эти доверительные разговоры возле посыпанного мукой стола и кипящих на плите кастрюль, за чашечкой кофе в перерыве между приготовлением различных блюд, когда она сидела на диване, толстый одноглазый Каскарино мурлыкал у нее на коленях, а Несса Хили изливала ей свою душу. Она считала Фиону своим другом, а разве можно пересказывать другим то, в чем тебе исповедуется друг! Поэтому Фиона солгала Барри:
— Ну, так, иногда что-нибудь скажет.
Теперь они с Барри виделись очень часто. Ходили на футбольные матчи, в кино, а когда погода стала получше, часто садились на мотоцикл и совершали прогулки в Уиклоу или Килдер. Фиона увидела множество мест, где раньше никогда не бывала.
Барри пока не предлагал ей принять участие в поездке в Рим — viaggio, как они это называли, однако Фиона надеялась, что рано или поздно это случится, поэтому на всякий случай подала заявку на загранпаспорт.
Иногда они проводили время вместе со Сьюзи и Луиджи. Те пригласили их на свою свадьбу, которая должна была состояться в Дублине в середине июня. Сьюзи сообщила, что идея пожениться в Риме, слава Богу, была отвергнута. Против этого решительно выступили и ее родители, и родители Луиджи, а также их друзья, которые не собирались ехать в Вечный город, но очень обиделись, что их хотят лишить возможности присутствовать на свадебной церемонии. Так что поездке в Рим предстояло превратиться в медовый месяц.