Он взлохматил волосы, что придало ему еще больше привлекательности.
— Тебе нужны какие-нибудь таблетки?
— Я не… я имею в виду, мне просто нужно немного отдохнуть. — Лотти собралась войти в соседнюю дверь. — Когда заканчивается твоя встреча?
— Она только завтра утром.
— Но я думала, ты должен быть здесь сегодня? — Она нахмурилась, пытаясь вспомнить свой разговор с сестрой. — Мадлен точно сказала: тебе нужно быть в Монте-Карло к среде.
— Я просто не хотел оставлять ничего на волю случая. — Лукка закатывал рукава рубашки.
— Значит, для тебя это достаточно важно?
Лукка смотрел на Лотти, но по его лицу ничего невозможно было понять.
— Нет, просто я уже какое-то время за этим слежу.
— За… женщиной? — Лотти была бы рада взять свои слова обратно, но они вырвались, прежде чем ей удалось их сдержать.
В его темно-шоколадных глазах сверкнуло удовольствие.
— Как ты угадала?
Через два часа Лукка привел Лотти в магазин эксклюзивного белья на одной из вымощенных булыжником улиц в центре Монте-Карло. Друг оказался женщиной, — правда, по крайней мере на пятнадцать лет старше Лукки, что немного уменьшило раздражение Лотти… но лишь немного. Наверняка он нередко спит с женщинами, годящимися ему в матери. Если не в бабушки.
Как только приветствия и обмен любезностями закончились, Рошель Талльярд предложила Лотти ознакомиться с ассортиментом.
— Вы думаете о чем-то конкретном?
— Эм… — Лотти было сложно не покраснеть, находясь в окружении таких интимных предметов, особенно когда Лукка следил за каждым ее движением. — Что-то белое или кремовое, я думаю.
— Как насчет этого? — Лукка держал в руках черный шелковый корсет с красными бантами и кожаной шнуровкой.
— Не очень-то подходит для невесты. — В голосе Лотти слышалась нотка осуждения.
— Не для Мадлен. Для тебя.
— Для меня? — От ужаса ее голос сорвался. — Я никогда бы не надела что-то подобное этому.
— Ты будешь выглядеть в этом горячей штучкой. — В его глазах плясало озорство. — Почему бы не примерить?
— Нет. — Лотти повернулась и взяла первое, что ей попалось, но тут же выронила, поняв, что именно держит в руках.
— О, теперь нам есть о чем поговорить! — Лукка поднял предмет и покрутил на кончике пальца. — Трусики с прорезями. Мечта жениха.
— Ты прекратишь или нет? — прошипела Лотти, обеспокоенная явным вниманием удивленной Рошель Талльярд.
— Мы возьмем их, тот корсет и этот розовый ансамбль. Так, а теперь давай подберем что-то для твоей сестры. Как тебе это? А это?
К тому времени, когда все выбранное Луккой было красиво завернуто в подарочную бумагу и помещено в фирменные пакеты черно-розового цвета, Лотти уже перешла от смущения к смирению.
— Мадлен убьет меня, — сказала она, когда они вышли на улицу. — Бедный Эдуард свалится от сердечного приступа, как только увидит ее в этом. Планировалось, что мы приобретем королевский ночной наряд, а не садомазохистский костюм для борделя.
Лукка посмотрел на нее сверху вниз и улыбнулся.
— Где твое чувство юмора, малышка?
— Ты абсолютно бесстыден. — Ее взгляд был полон негодования.
— Я знаю. — Судя по его тону, Лукка считал это достоинством. — Это мой фирменный знак. Мой бренд. Классно, правда?
Лотти остановилась, чтобы посмотреть на него.
— Может, стоило бы стать известным за счет чего-то другого, нежели отвратительные манеры?
— Может, тебе стоило бы стать известной за счет чего-то другого, нежели поведение примерной пуританки, которая ничего не понимает в веселье?
Насмешка в его глазах уязвила ее гордость больше, чем она ожидала.
— Я не пуританка.
— Пуританка. И трусишка. Однажды ты уже обожглась и предпочла запереть себя в башне, чтобы никто не смог до тебя добраться. — Лукка цинично ухмыльнулся. — Ты напугана, вот почему скрываешься за этим педантичным фасадом. Страсть пугает тебя. Ты пугаешь сама себя.
— О, и полагаю, ты тот, перед кем я должна склонить голову? — Лотти уперлась пальцем в его грудь. — Что ж, позволь сказать тебе кое-что, Лукка Чатсфилд. — Тычок. — Ты последний мужчина, с кем я когда-либо свяжусь. — Тычок. — Ты дурачишь людей. — Тычок. — Ты играешь с ними, а потом бросаешь. Я не думаю, что этим стоит хвастаться. Ты должен стыдиться.
Лукка отмахнулся от ее руки, как от назойливой мошки.
— Нет. Смирись с этим.
Лотти топнула ногой:
— Ты считаешь меня трусихой, но что насчет тебя? Когда ты повзрослеешь? Ты просто легкомысленный Питер Пэн, плейбой, который даже не настолько зрел, чтобы жить на собственные средства, а просто разбазаривает семейное состояние, словно какой-то кровосос.
Воцарилась тишина.
— Ты закончила? — Стальной взгляд, напряженная челюсть — все в нем застыло, кроме жилки, которая дергалась на его левой щеке.
Лотти колебалась. В том, чтобы наконец-то проникнуть в его душу, было что-то невероятно привлекательное. Он такой очаровательный, такой непринужденный, смеется над жизнью и над всеми, словно его не волнует, что о нем думают другие. Но под этим фасадом мальчика-праздника скрывается гордый мужчина. Обозленный мужчина.
— Нет, я не закончила. Пора тебе услышать правду, а то все только танцуют вокруг тебя и подкармливают твое эго. Кто твои настоящие друзья? Кто знает тебя? Настоящего тебя? Кому интересен ты, а не твои деньги? Кому ты интересен больше, чем что-либо в мире? Никому. Ты ничто без денег своей семьи, и ты это чертовски хорошо знаешь.
Он с силой выдохнул, словно чистокровный жеребец, и, сжав ее руку, повел по улице, уводя от группы людей, которые остановились посмотреть на них.
— Продолжай идти, и делай это молча, — процедил он сквозь стиснутые зубы.
Лотти попыталась выдернуть руку:
— Остановись, мне больно.
Лукка ослабил хватку, но не настолько, чтобы выпустить ее.
— Я сказал, заткнись. Ты устраиваешь сцену.
— Ты не мой начальник! — Лотти знала, что говорит как трехлетка, но ее это не волновало. Она даже топнула ногой, как капризный малыш.
Лукка насмешливо посмотрел на нее:
— Ну и кто из нас теперь ведет себя незрело?
— Ничтожество! — Лотти показала ему язык. Наверное, это уже чересчур, но ей так понравилось препираться с ним. Ее переполняло восхищение. Никогда в своей жизни она ни с кем не ругалась. А может, ей стоило это делать? Так здорово для разнообразия постоять за себя!
Его глаза потемнели.
— Даже не пытайся спровоцировать меня на оскорбления, потому что я знаю гораздо больше красочных эпитетов, чем ты.
Он протащил ее по фойе отеля, грубо игнорируя подобострастных слуг, пытавшихся заговорить с ними, и нажал на кнопку вызова лифта. Словно не осмеливаясь спорить, двери тут же открылись. Втащив Лотти внутрь, Лукка притиснул ее к стене и прижался к ее рту губами. Это было ничем не похоже на их первый поцелуй. Это был поцелуй не соблазнения, но наказания. Казалось, долго сдерживаемая ярость наконец смогла прорваться и теперь перетекала в нее невероятным жаром.
Каким-то образом ее руки оказались у него на шее, она прижалась к нему так плотно, что почувствовала мощь его эрекции. Лотти ощутила привкус крови и поняла, что вместо того, чтобы попытаться сбежать, она поцеловала Лукку в ответ, да так, словно это был последний поцелуй в ее жизни. Страсть, которая пронизывала ее всю, пугала, выходила из-под контроля. Это была дикая, примитивная ее часть, которой она боялась, но которую не могла больше сдерживать. Желание текло по венам огненной рекой. Его горячее дыхание со вкусом кофе смешивалось с ее, в воздухе витал эротический мускусный аромат возбуждения. По коже Лотти бежали мурашки, она стонала в предвкушении.
Лукка раздвинул ее ноги, одним резким движением давая понять, что может сделать с ней, и Лотти вскрикнула. Но внезапно он с тихим проклятием оторвался от нее и отошел к противоположной стене лифта. Их взгляды встретились, в его глазах читалось напряжение и отвращение к себе.
— Мне жаль. — Казалось, ему физически больно произносить эти слова. — Это было непростительно.
Лотти нерешительно дотронулась кончиком языка до маленькой ранки на нижней губе и увидела, как Лукка проследил взглядом за ее движением. Она не была готова простить его. Она злилась на него не из-за поцелуя, а из-за того, что он понял, насколько она беззащитна перед ним.
Сражение с ним сравнимо с соревнованиями по фехтованию с прутиком вместо рапиры.
Патетика. Это была сплошная патетика.
Двери лифта открылись, дав ей отличную возможность сбежать, и Лотти вышла из кабины с прямой спиной и расправленными плечами. Это был бы идеальный демонстративный жест, если бы по дороге она не споткнулась о ковер.
Глава 7
Лукка оторвал еще одну полоску бумаги, скатал ее в шарик и швырнул в стену; шарик отскочил и приземлился рядом с остальными. Впервые в жизни Лукка не мог успокоиться и сосредоточиться. Рисование было музыкой его души, но сегодня группа запаковала инструменты и ушла. Всю жизнь, какие бы эмоции его ни обуревали, с какими демонами он ни сражался, каких призраков ни избегал, он делал это с помощью карандаша или кисточки. Это был его способ очищения, тщательная сосредоточенность успокаивала его. Делал ли он предварительный набросок или рисовал своей лучшей кистью, скрупулезность процесса работы с увеличительным стеклом успокаивала его, словно колыбельная. Но не сегодня.
Он был зол. Зол на себя. Зол из-за того, что позволил себе потерять контроль.
Лотти уколола его, и вместо того, чтобы высмеять это в своей обычной беззаботной манере, он отреагировал, позволив ей увидеть ту свою сторону, которой не видел никто. Ему действительно не понравились подначивания по поводу того, что он разбазаривает семейные деньги. Кто она такая, чтобы говорить с ним так? А как насчет серебряной ложечки, с которой ее кормили все эти годы? Она жила за счет других, планировала события для них и не имела собственных.
У него есть право на семейные деньги. Состояние компенсировало эмоциональную пустоту детства, одиночество, от которого он страдал. Стыд и боль оттого, что у него нет матери, которая бы любила его и его братьев и сестер достаточно, чтобы остаться. Горесть оттого, что очередное важное событие в школе проходило без обоих родителей. Он смотрел на других детей с их гордыми родителями в школьном зале во время церемонии награждения или на спортивной площадке, вглядывался в это море светящихся радостью лиц, надеясь найти среди них мать, отчаянно пытаясь сопоставить лицо с картиной Лорена, висевшей в доме Чатсфилдов. Каждый день он думал: а вдруг сегодня его мать вернется. Вдруг придет посмотреть на него с Орзино. Подбодрить их, гордиться ими, показать, что все еще беспокоится о них. Надежды росли в груди, пока он не лишался способности дышать, чтобы потом сдуться, как воздушный шарик, который проткнули булавкой.