Вик. К. Сегодня-то почти во всей литературе, которая имеет широкое хождение, все представляется совершенно наоборот. Ни о каком Западе, «цивилизованном Западе», тут, конечно, и речи нет. Внушают однозначно, что только «дикая Россия» может себе такое позволить, то есть и это используют для создания образа некоей неполноценной, отвратительной, ужасной страны, хуже которой нет во всем мире. И уже вырабатывается у русских под воздействием такого внушения комплекс национальной неполноценности!
Вад. К. Это все, повторяю, совершенно чудовищный блеф. Есть такой способ в пропаганде: прибегнуть в каком-то случае к самой крайней лжи — и она, как ни парадоксально, на людей действует. Сверхложь ведь как многими воспринимается? Ну, если так, то не может же быть, чтобы ничего не было…
Вик. К. Оглушающий прием. «Значит, мы действительно погромщики, действительно антисемиты, раз нам это так упорно вдалбливают…» А иногда, Вадим Валерианович, ничтоже сумняшеся, и вас могут назвать антисемитом, шовинистом и чуть ли не фашистом. Наряду с Валентином Распутиным и Михаилом Лобановым, Игорем Шафаревичем и Виктором Розовым… Так ведь? Как вы-то к этому относитесь? Как воспринимаете?
Вад. К. Вы назвали целый ряд очень уважаемых людей, и за всех я отвечать не могу. Что же касается меня, то могу сказать следующее. С тех пор, как я начал выступать в печати, а было это уже более сорока лет назад, многое из того, что я писал, вызывало неприятие. Причем с разных сторон. Скажем, были на противоположных литературно-общественных полюсах два журнала — «Октябрь» и «Новый мир», и оба на меня нападали. И ни там, ни там я не печатался…
Должен сказать: бывает, что самую высокую оценку дают человеку не друзья, а враги. Вот я недавно в одной своей статье заметил, что, пожалуй, никто выше не оценил Пушкина, как малоизвестный критик, который после поэмы «Руслан и Людмила» написал: представьте, мол, мужик в лаптях, в армяке вторгся в какое-то «благородное собрание» и закричал: «Здорово, ребята!» То есть тем самым он сказал, что Пушкин есть воплощение всего русского народа. Это было еще в 1820 году! И что интересно: Пушкин через восемь лет, переиздавая «Руслана и Людмилу», написал предисловие и включил туда всю эту статью. Статью, которая его поносила!
Так и я — не получал, пожалуй, ни от кого ничего более лестного, как от весьма далекого для меня критика Чуприна, который написал, что Кожинов — самодержавный критик и он (то есть я) высказывается свободнее кого бы то ни было. Думаю, это большое преувеличение. Свобода стеснялась и извне, и даже изнутри — всегда же была какая-то внутренняя цензура. Но ведь лестно сказано, согласитесь. Сам бы я, конечно, никогда не мог так о себе сказать…
Так вот, возможно, именно потому, что нападок всяческих за свою жизнь я пережил очень много, то и обвинения в шовинизме, в фашизме и т. д., начавшиеся тоже весьма давно, где-то лет тридцать назад, воспринимались уже с определенным иммунитетом. Одно время я вел записную книжку, и из нее явствует, что в течение 1968 года мое персональное дело в Центральном Доме литераторов обсуждалось 13 раз! Можете себе представить? Особенно если учесть, что с июня по сентябрь ЦДЛ закрыт…
Помню, сидит передо мной такой критик — Федор Маркович Левин, старый, еще в Гражданскую войну был литературным критиком, и прямо говорит, что я — фашист. А незадолго до этого другой критик, Ирина Бенационовна Роднянская, наоборот, выступила в мою пользу. И вот Петр Палиевский, сидевший при моем обсуждении рядом со мной, сделал такой ехидный выпад. Он спрашивает Левина:
— Так, значит, те, кто Кожинова поддерживает, — профашисты?
— Конечно, — отвечает тот.
— Значит, и она — профашистка? — показывает на ярко национально выраженное лицо Роднянской, которая тоже присутствовала здесь…
Так что иммунитет за многие годы у меня действительно выработался, и я всегда готов по этой острой проблеме спокойно высказаться. И когда говорят, что у Кожинова какие-то неправильные отношения с евреями, — тоже неверно. Я могу назвать много выдающихся евреев, с которыми у меня были и есть прекрасные отношения. А плохие отношения — только с совершенно определенным типом людей, которые уже не евреи, но еще и не русские. Был, с одной стороны, такой «принципиальный» еврей Михаил Агурский, но мы с ним были в дружеских отношениях. А с другой стороны, такой глубоко преданный русской культуре человек, как Наум Яковлевич Берковский, с которым тоже мы очень дружили, у меня книги его с дарственными надписями.
Вик. К. Его книга «Мировое значение русской литературы» — действительно выдающаяся!
Вад. К. Конечно. Он написал одну из лучших книг о русской литературе, которая таковой и остается…
А есть люди иные. Тот же Агурский однажды мне говорит: «Как вы, Вадим, можете вести диалог с Сарновым? Ведь этот человек ненавидит тех, кто считает его евреем, а еще больше — тех, кто не считает его евреем!»
Я назвал только два имени из уже ушедших людей, с которыми был очень близок. Но мог бы и еще десятки назвать, поверьте. От тех, которые считали себя принадлежащими еврейской культуре, до тех, кто полностью, глубоко вписался в культуру русскую, относится к ней с благоговением, иногда знает ее лучше и ценит больше, чем многие русские.
А против меня обычно — люди, которые не смогли принять русской культуры, а с другой стороны, оторвались от своей. Поэтому они занимаются какой-то мелкой возней в культуре, которая им чужда. Естественно, с такими людьми я оказываюсь в не очень приятных отношениях. Но поскольку я это понимаю, меня это не очень волнует. Может быть, было такое на первых порах…
Вик. К. Если говорить опять же о сегодняшнем нагнетании определенными силами темы антисемитизма, то связано это, по-моему, еще и вот с чем. Всем очевидны результаты чубайсовской «прихватизации». У кого оказалась львиная доля нашей общенародной собственности? Так вот, рано или поздно встанет вопрос о восстановлении справедливости. Чтобы заранее отвести это от себя, не без оснований побаиваясь, и начали снова возбуждать фальшивую, замызганную тему. По принципу: «Держи вора!» А негативное отношение в обществе к определенным лицам еврейской национальности объясняется, как я понимаю, прежде всего той непомерной ролью, которую они в последние годы заняли во властных, финансовых структурах, и тем ужасающим положением, которое именно за эти годы создалось в стране. Невольно ведь связывается одно с другим. И правомерно связывается! Но это вовсе не отношение к национальности в целом.
Вад. К. Безусловно. Погибший недавно Лев Яковлевич Рохлин еще при жизни стал, как я понимаю, просто любимцем русского народа! Разве это не свидетельствует опять-таки о том, насколько лживо обвинение русского народа в антисемитизме?
…Декабрь 1998 г.
Глава третья. Достоинство страны, культуры, личности
Поможет ли нашей родине чувство достоинства?
Вы заметили? В последнее время вдруг чуть ли не все у нас, буквально на глазах, начали превращаться в патриотов. Стоило В. Путину в ходе своей предвыборной кампании поднять на щит это слово — патриотизм, как тут же кто только не подхватил его.
Даже Явлинский. Даже Гайдар с Чубайсом. Даже Сванидзе с Киселевым. То есть те, кто совсем недавно разрушал и уничтожал родную нашу страну, неожиданно заговорили… как ее патриоты.
Но ведь это лишь слова! А между тем ядовитое, разлагающее, растлевающее влияние этих людей, более десяти лет делавших черное свое дело, сказывается очень глубоко. Следствием стал не только развал экономики, но и опустошение душ многих наших соотечественников. Вот один из них пишет в редакцию газеты: «Я не люблю Россию». Другой вторит: «Пусть на месте России образуется бездонный океан…»
Как же люди дошли до такого? И как нам, всем вместе, это преодолеть? Сегодня на тему, которая волнует многих читателей, обозреватель «Правды» Виктор Кожемяко беседует с выдающимся историком и литературоведом Вадимом Кожиновым.
Виктор КОЖЕМЯКО. Вот вы, Вадим Валерианович, прочитали в «Правде» эти письма. Как думаете, такая точка зрения — нечто редкое, исключительное или все же в нынешнее время — достаточно распространенное?
Вадим КОЖИНОВ. К сожалению, слишком распространенное! За годы так называемой перестройки и реформ на Россию ее ненавистниками внутри страны были обрушены такие проклятия, столько излито яда и желчи для доказательства, будто это какая-то ненормальная, нецивилизованная страна, что воздействию такого внушения оказались подвержены многие.
Вик. К. Может быть, главная причина в том, что так называемые демократы сумели дискредитировать само понятие — патриотизм? И слово это стало у нас вдруг синонимом едва ли не фашизма, ну а шовинизма — по меньшей мере…
Вад. К. Я бы расширил эту тему. Если взять, скажем, основные государства Запада и Востока, то в отличие от России патриотизм там всегда является чем-то незыблемым и несомненным.
Вы знаете, один из наших знаменитых музыкантов рассказывал мне, что еще в советское время был он с оркестром на гастролях в Америке. И вот перед большой какой-то встречей решили исполнить гимны. Причем американцы должны были петь свой гимн, а наши артисты, приехавшие с этим музыкантом, — свой. Так вот, все американцы слова своего гимна прекрасно знали. А у нас, как выяснилось, наш гимн не знал почти никто. Американцев это страшно поразило. Они не могли представить себе что-либо подобное!
Вик. К. Что же это — наше небрежное отношение к патриотической символике?
Вад. К. Да, но есть и более существенное, очень серьезное объяснение этого. Дело в том, что почти во всех странах патриотизм является чисто национальной идеологией. Если хотите, это национализм. У нас, хотя очень часто патриотов обвиняют в национализме, это совершенно не соответствует действительности. Россия изначально была многонациональной страной. И когда говорится «патриотизм», то речь идет о родине, а не о нации. В частности, можно назвать бесчисленные имена людей самого различного национального происхождения, которые были великими патриотами России.