— Уничтожили… — наконец без малейшего сожаления, просто обозначая как факт, произносит Лёня-сепаратист. — А мой дедушка строил этот завод своими руками.
— В прошлом году я в Москве был, — негромко говорит Саша, уже не крутя, а подбрасывая на пальце брелок. — На Кунцевской строили общежитие для полицейских. Москва — хороший замечательный город… Но нас туда не возьмут.
По дорожке, густо заросшей травой и деревьями с двух сторон, мы поднимаемся к горе Кременец. Город остается за спиной. В лицо нам смотрит кладбище. Под ноги попадаются решетки для стока воды. Их прутья, из которых лезет вьюн, запаяны четырехконечными вытянутыми звездами. Лёня-сепаратист останавливается перед могильной плитой, утопающей в зелени. Рядом положена каменная каска с красной звездой. Белыми буквами на плите написано — «Дорогие мои родные! Сейчас идем в бой. Победа будет за нами. Останусь жив, напишу. Июль. 1943».
— Это письмо вынуто было с бойцом тут рядышком, — говорит Лёня. — А вот тут лежит единственный, кого опознали, — он подводит меня к другой плите.
И на ней выбиты слова — «Здесь похоронен Ульянов Григорий Яковлевич 1910–1943, погибший в боях за Изюмом, и защитники нашего города — восемнадцать неизвестных солдат».
— В сорок втором во время боев здесь все было устлано трупами. Солдаты ходили по телам. Видите, маки тут растут, — он показывает на зеленый пригорок, который спускается к шеренге белых плит, на которых бесконечными рядами выбиты фамилии павших в тех боях. Среди высокой травы трепещут от легкого ветра маленькие красные цветы. — Даже наркоманы их не трогают, — дополняет Лёня.
— Боятся?
— В нашем городе люди ничего не боятся. Уважают… Я очень много знаю про войну, — говорит он. — Мой дедушка — летчик. Летал вместе с Покрышкиным. А бабушка работала на военно-полевой кухне. А если вы знаете, летчикам после полета выдавалась плитка шоколада горького. Мой дедушка летал на ИЛ-е, каждый вылет — минимум три-четыре килограмма. Огромнейшие физические нагрузки были. И девочки с кухни понимали — им нужно кушать постоянно, чтобы они могли летать. А видя те зверства, которые происходили по всей земле, летчики прекрасно понимали, за что они воюют. Моя бабушка от недоедания потеряла сознание. Он подошел кормить ее шоколадом и говорит: «Солнышко, что ты себя так довела»…
— Прямо так и сказал?
— Ну, понятно, что не так. Это уже я нашими современными словами говорю… Посмотрите, — он просит меня обернуться. Под нами — город, как на ладони, с его мрачными коробками многоквартирных домов, СБУ, рынком и маленькими частными домами, утопающими в сирени. — Вот это мой город, — вздохнув, с придыханием произносит Леня-сепаратист.
— Да, ваш депрессивный город, — подтверждаю я. — Застрявший в советском прошлом.
— Неправда, — отвечает он. — Нам в нашем городе жилось хорошо, пока сюда не пришла наша так называемая армия. Изюм был цветущим городом. Здесь работали заводы. Я им горжусь и буду гордиться. А вы думаете, в Америке хорошо живут? Вы думаете, их образование лучше? А вот при Советском Союзе из любого дебила делали более менее грамотного человека, — со вздохом ностальгии заканчивает он. — А вы знаете, как, по легенде, был основан Изюм? Петр Первый сказал спустить с горы колесо, и там, где оно остановится, основать город.
Лёня-сепаратист возвращается к плитам и рассматривает маки, которые красными лепестками тянутся вверх, а мохнатые нераспустившиеся еще головки наклоняют к земле.
— Если быть поэтичным, — начинает он, — то маки — это капельки крови тех людей, которые ее здесь проливали… Кроме уважения, я ничем другим не могу объяснить, почему наркоманы их не трогают. У нас даже традиция раньше была — все могилки обсаживали маком. А они приходили и рвали. Наркоманов у нас много. Но видимо, и им, и всем нам горожанам хватило одного фильма — «Мы из прошлого». Не смотрели? Наша молодежь вся смотрела. И я считаю верхом цинизма, — выкрикивает вдруг он, — говорить, что люди в Одессе сами загнали себя в Дом профсоюзов и там себя подпалили! А теперь пойдемте дальше! Я покажу вам, почему мы никогда не будем ни с Западной Украиной, ни с Европой! Я вам покажу, почему мы никогда не примем их ценностей, и вы сами все поймете!..Вы сейчас ходите по могиле, под вашими ногами — тысячи трупов, — тихо предупреждает меня он, спускаясь к белым плитам. — Они всегда будут рядом, — торжественно говорит он. — Они никуда не ушли, они здесь. Вы поймите. Вы просто нас поймите.
— Они давно умерли. Еще в сорок втором, — напоминаю я.
— Нет. Когда друг погибает, он приходит во сне, потому что ты зовешь его. Каждое Девятое мая мы зовем их, и они приходят. Когда их поминают, они — здесь. Когда хотят снести памятник Ленину — они здесь.
— А когда убивают людей в Славянске и Краматорске?
— Те, кого там убивают, они же — не сепаратисты. И вы не слушайте Сашку, это он меня в шутку сепаратистом называет. Те люди в Славянске стоят за свои ценности, а их ценности — это вот они тоже, — он показывает на плиты. — И мы их никогда не сдадим. Они отстреливаются ради того, чтобы с наших ветеранов никогда не срывали георгиевские ленточки, чтобы наших ветеранов не называли колорадами, чтобы сюда не шли фашисты, которых вот они, — еще один тычок пальцем в плиты, — они отсюдова гнали. Логично? Логично… Помните, как Булгаков сказал — «Почему вы не возьмете его в свет? Он достоин не света, он достоин покоя». Так вот, они, — он обводит огромную братскую могилу рукой, — достойны покоя. Просто покоя!
— А тут много света, — замечаю я.
— Не надо их сейчас тревожить! — надрывается Лёня-сепаратист. — Они отдали жизнь за то, чтобы мы жили спокойно.
Чирикают птицы. И здесь пахнет вездесущая в Изюме сирень. По ногам гуляет ветер, от чего ясно — когда поднимемся на гору выше, он будет толкать в грудь, словно заставляя повернуть назад. Говорят, на горе Кременец их гуляет ровно семь — ветров.
— Вы не можете противостоять армии, — говорю я. — Многие из тех, кто возьмет в руки оружие, погибнут.
— Если оружие будет, мы его возьмем, — отвечает он. — Вы так ничего и не поняли о нашем городе. Наверное, это я не умею ясно выразить — что мы хотим сказать. Понимаете, в чашу капает, капает. А когда перельется, народ уже не остановить. У народа — одна правда.
— Какая?
— Пацанская, — распахивает он на меня глаза с недоумением, словно и эту простую правду я должна была бы знать. — А без нее — никак.
— Объясните мне, пожалуйста, что такое пацанская правда?
— Пацанская правда?! Да это же просто… Друг за друга быть всегда. Друг друга выручать. В Советском Союзе мы знали, когда сосед через три подъезда пукнул и что скушал. Мы собирались вместе на все праздники, а не как теперь — только на Девятое мая. Мы друг другу людьми были.
— А теперь вы друг другу кто?
— А сейчас мы друг другу волки.
— Так и зачем же брать в руки оружие и погибать, защищая волков?
— Потому что это мои волки все равно. В том и заключается пацанская правда, что мы перестаем быть волками и становимся людьми. Не пытаемся друг у друга урвать, а умираем друг за друга. Но современное общество старается погрузить нас в совершенно другие ценности, сделать из нас потребителей, а мы хотим быть духовниками… «Духовники» — это наше изюмское слово. Так мы обозначаем непотребителей. Тот же волк никогда не будет убивать ради забавы, а только когда есть хочет.
— Так и ради чего, по-вашему, сейчас убивают в Славянске и Краматорске?
— Олигархи кушать хотят. Все зависит от аппетитов. Можно я вам грубое скажу? Когда у нас по всем каналам трубили: «Янукович какает в золотой унитаз», — я говорил, что никак к его золотому унитазу не отношусь. Главное — чтобы, когда он какал в него, мне тоже было чем какать.
Мы поднимаемся на гору, минуя мраморную шеренгу изюмцев, павших в Афганистане. Их лица, рожденных в Советском Союзе и павших до его распада, выбиты на досках. Одни — в панамах, другие — в советских шапках-ушанках. По бокам лестницы, ведущей на вершину горы, стоят красные металлические цилиндры с надорванными краями. К ним склоняются одуванчики. На гору почти ложатся серые облака, оставленные вчерашней грозой. Здесь так тихо, что кажется, будто слышно, как по вершине проносятся семь ветров — наскакивают друг на друга, друг от друга удирают, спутываются в клубок, но, вклинься в них, и они всегда будут друг за друга.
— Вы никогда не анализировали догмы Советского Союза и Библию? — обращается ко мне Лёня-сепаратист. — А я анализировал. Они во многом совпадают — свобода, равенство, братство и главная заповедь — возлюби ближнего своего как самого себя.
— Вы не любите своего ближнего, как самого себя, — не оборачиваясь, говорю я. — Вы встаете на его защиту не потому, что он — ближний, а потому, что он — ваш ближний. Ключевое слово — «ваш».
— Вот в этом и заключается пацанская правда. Не трогай моего ближнего, и я тебя трогать не буду. А Путин — тоже пацан. И сейчас у него включилась пацанская позиция — своих бьют. Мы всегда будем для Путина своими, и он всегда будет для нас своим — потому что мы его понимаем. Потому что он — славянин.
— Турчинов — тоже славянин.
— Этого человека нам очень сложно назвать своим. А Путин не может одновременно схватить и Россию, и нас, и одним махом вытащить. Он — тоже не бог. И мне жаль тех, кто этого не понимает. Вы со мной согласны?
— С тем, что не бог — согласна.
На самой вершине нам открываются огромные бетонные плиты, символизирующие разрыв, взрыв и раскол. Между ними по воздуху плывут черные, отлитые от чугуна солдаты. В руках они сжимают черные штыки, за спинами развеваются железные плащи, руки они тянут вверх. В ту сторону, где сейчас медленно между облаками пролетает вертолет. Везет кого-то — спецназ, срочников или бойцов самообороны Майдана, которые войдя в состав Национальной гвардии, постоянно перебрасываются сюда. Собьют его, и люди, находящиеся на борту, погибнут? Или сами убьют тех, кто сейчас сжимает оружие на блокпостах, на подступах к лесу, желая отстоять свои ценности?