— А что с ними делать?
— Расстрел. Если даже с белыми флагами выходят — расстрел.
— Тех, кого с белыми флагами выходили, тоже расстреливали? — уточняет Алексей.
— Даже тех… — отвечает он.
— Зачем? — спрашиваю я.
— А там населению есть нечего. Ну, ты просто не знаешь, что они сами делают, — обращается ко мне. — Я не хочу тебе рассказывать, что нацики делают. У тебя психика не выдержит.
— Вы тоже расстреливали? — спрашиваю его.
— Лично я — нет.
— А вы кого-то убили на этой войне?
— Лично я — да.
— И как же вы теперь будете?
— Буду — что?
— Работать в магазине сантехники.
— В смысле? Я отдохну десять дней и вернусь в Луганскую область. Я хочу вернуться… Слушай, у меня за эти две недели ценности уже поменялись. Я могу сейчас выйти из машины и тупо в поле спать. Но я хочу в Ростов — на базу, на ту, с которой меня отправили.
— Вы не жалеете, что поехали на войну?
— Хватит мне выкать!..Психологический барьер какой-то был, но его уже нет… Нет, я не жалею, что поехал. Я не могу этого тебе объяснить двумя словами. Я не могу даже сейчас формулировать. Ты спрашиваешь — приходилось ли мне убивать? Есть приказ командира, и если ты его ослушаешься, ты — труп. А командир — он умный очень человек, кадровый офицер, и он вещи говорит правильные. Кого нам было брать в плен? Польских наемников? Они бабки получают за то, что убивают славян. А я славянский мир пошел защищать, я пошел воевать за славян.
— Где вы стояли? — спрашивает Алексей.
— Между Дмитровкой и российской границей. А четыре дня назад с той стороны пришли луганские пацаны. И соединили нас с остальным ополчением. Они тоже — приколисты такие. На тракторе заехали. А мы подумали, танк едет, и чуть им не въебали.
— Укропы сильно вас утюжили артиллерией? — задает вопрос Алексей.
— Между нами был котел, и у них в этом котле ни хуя оружия не было. Они даже минометами не обстреливали. Были у них диверсионные группы, но мы их отслеживали. А я сам видел — в зеленке двое на дереве болтались. То ли обкуренные были, то ли другое с ними чё — не знаю.
— У них, наверное, снарядов не было, — вставляет Петя.
— А нас поливали будь здоров, — отзывается Алексей.
— Мы когда смену сменили, — говорит попутчик, — пришли и увидели — там бой охуеть был какой. Деревья повалены. А у нас только один боевой был поход… Там нет ни Интернета, ни Ютюба, и хрен дозвонишься. Там все глушится. Потому что представьте — в лесопосадке включается пятьдесят российских симок одновременно, через десять минут ракетный удар, и все… Вкопались мы там, охуеть как! У нас был хороший командир. Он дал приказ арестовать, я арестовал. Не дал, я не арестовал…
— Чеченцев встречал? — продолжает Алексей.
— Нет. Говорят, они пленным кишки через рот достают. И ходят по зеленке бесшумно, как кошки.
— Вы сами видели? — спрашиваю его.
— Хватит мне выкать! — снова прикрикивает он и сразу смеется. — Нет, сам не видел… А знаешь, как боишься ночью? Пиздец как!
— Почему? — спрашиваю его, а за окном в это время проплывает степная ночь.
— Потому что ночью убивают бесшумно… — понизив голос, говорит он и снова смеется.
— Бухать в таких случаях надо, — советует Алексей. — Ты в окопах от страха ссался или спал?
— Я не ссался.
— Тогда спал?
— Нет, но не ссался.
— Есть только два варианта — либо ссышься, либо спишь. Смелые впадают в адреналиновый сон, трусы — ссутся.
— Мы у укров такую хуйню натовскую взяли, туда консерву фигачишь, и она нагревается!
— Это термохимическая реакция. Там карбид, — говорит Алексей. — У немцев тоже такие были.
— Ночью убивают бесшумно… — повторяет попутчик, глядя в окно. Он произносит эту фразу несколько раз, а потом, оторвавшись от окна, серьезно добавляет: — Все хуйня — кроме пчел. Но и пчелы — тоже хуйня.
В Ростове он выходит. Достает из кармана двести гривен — несколько мятых бумажек по пятьдесят, двадцать и десять. Изучает их под светом фонаря. Пересаживается на такси и едет на базу. Алексей на прощание хлопает его по плечу со словами — «Мужик, больше туда не езди. Ты там уже побывал. Не твое это».
— Он ссался под себя, — говорит Алексей о случайном попутчике, возвращаясь в машину. — Он ушел из подразделения, потому что посчитал, что он — не пушечное мясо, чтобы сидеть в степи и ждать, когда подползет враг и перережет глотку.
— Откуда ты это знаешь? — спрашиваю его.
— Я видел на фронтах героев и видел трусов. Слушая его рассказы, я сопоставлял их с тем, что видел сам. Я знаю, что они от страха стреляли в ночи. Они настолько скованы страхом, что готовы убить любого, кто приближается к ним. Он недоволен тем, что ему выдали всего три магазина, и он готов был бежать с позиции после первых двух выстрелов.
— Может быть, не стоит так жестко судить человека, который не имеет боевого опыта?
— В июне от моей роты осталось всего двадцать шесть человек. Их оружие мы закопали с Сергеем, подчиненным Пети, — кивает на сидящего у руля, — в «зеленке». С этими двадцатью шестью, которые, как вы с этим трусом утверждаете, — «не пушечное мясо», — мы продержались под обстрелами неделю. Потому что надо было держаться. Мы должны были дать возможность пройти танкам и новым батальонам ополчения.
— Эти двадцать шесть тоже были добровольцами из России?
— Да, в основном — казаки… А этот сантехник представлял себе войну пафосно — тупые враги бегут по полю, а ты из пулемета по ним — тра-та-та-та. Вот когда пехота идет по полю с закатанными рукавами, это означает одно — командир этой пехоты на все сто уверен, что те, кто сидит в окопах, почти все уже мертвы. А те, кто жив, поднимут руки вверх. И это — хороший командир, он знает, что сделал все, чтобы не было потерь. Но, прежде всего, он хорошо выучился военному делу.
— И ты этим летом ходил по полю с закатанными рукавами?
— Я не ходил с закатанными рукавами, но мне нужно было сделать так, чтобы ко мне в окопы противник так не пошел. Хороший командир пустит своих солдат в атаку только после того, как убедится — девяносто процентов личного состава обороняющихся погибло. Вот тогда можно идти по полю… Но этот человек, — снова возвращается к попутчику, — он вызвался быть солдатом, и он должен был выполнять свой солдатский долг, переносить все тяготы и лишения, а также приказы командиров мужественно. Тем более что он — доброволец из России.
— Он — прежде всего, житель мегаполиса, — напоминаю я.
— А этими чеченами все бредят, — продолжает он. — Даже женщины в Гуково (Ростовская область) рассказывают друг другу, что, непонятно откуда взявшиеся, приходят туда чечены. Переходят границу, вырезают украинских солдат, а потом под утро возвращаются через границу, приходят в Гуково, и этими же ножами режут баранов, едят, танцуют лезгинку.
— Но это же неправда?
— Неправда. Но все в нее верят. Как и в то, что чечены ходят по лесу бесшумно и достают кишки спящих украинских солдат через рот. А знаешь, почему живут эти страшилки про чеченов? Потому что все привыкли ночью в окопах спать!
— Ночью убивают бесшумно, — произношу я, глядя в окно, на Ростов‑на-Дону, который еще не спит.
Ростов‑на-Дону. Кофейня. Казачий атаман возвращается в Луганск. Сегодня у меня есть время задать ему только два вопроса — о чеченцах и о добровольцах. На первый он отвечает коротко — чеченских бойцов распиарили сверх меры. Они хороши в горной местности, но Донбасс — плоскость. Слава сыграла против них — узнав, что в составе группы есть чеченцы, украинская армия применяет к ним удвоенную силу.
— Что касается «баз» ополченцев, — говорит он, — это не тренировочные базы. Тут много туристических баз — отсюда название. Недавно какое-то ваше СМИ писало о базах, где тренируют добровольцев. «Минплита» — это полудохлая турбаза на левом берегу, достаточно дешевая. Ее оккупировали ополченцы. Там перевалочная точка для них. Но не лагерь подготовки! Они живут там дня по три и уже с нашей помощью двигаются дальше. У них там сейчас охрана, и теперь они ни с кем из журналистов общаться не хотят! Но добровольцы едут со всей страны, а все дороги ведут в Ростов. Часть ополченцев по утрам устраивает пробежки и занимаются тактикой по кустам. Что для аборигенов иногда выглядит довольно странным, — смеется. — Остальное расскажу при новой встрече, не сейчас.
Он уходит. Уезжает в Луганск. Через несколько дней вернется — с потерей. Один казак из пятидесяти добровольцев погибнет. Но только при новой встрече я смогу спросить — погиб он днем или ночью.
Бессилие насилия
В мирном урегулировании военного конфликта на юго-востоке Украины наметился робкий прогресс. В понедельник в Минске состоялись закрытые переговоры трехсторонней контактной группы с участием вице-премьера ДНР Андрея Пургина. Конкретных результатов нет, стороны взяли тайм-аут до пятницы, но первый шаг в правильном направлении сделан: Киев признал в качестве равноправного партнера по переговорам тех, кого еще вчера называл террористами. Это путь, по которому вынуждены идти все государства мира, желающие прекратить на своей территории конфликт, неразрешимый методами насилия. «РР» проанализировал мировой опыт прекращения подобных конфликтов, а чтобы ни у кого не оставалось сомнений в необходимости прекращения огня, мы публикуем, пожалуй, самый страшный репортаж с этой войны.
Сквозь густые деревья по обеим сторонам хуторской дороги белеют дома. Калитки — на запоре, окна — глухие. На хуторе тихо — лишь насекомые громко жужжат в траве, а издали — там, где проезжая часть заканчивается, звучат залпы тяжелых орудий. Они то приближаются, то отдаляются. Дорога сворачивает вправо, и открывается ничем не огороженный въезд во двор.
Сбоку — большой стог сена, ржавый колодец. Неширокая тропа, затененная кронами низких деревьев, ведет дальше — к покосившемуся домику, словно собранному из разных, уже непригодных частей, сшитых деревянными заплатами. Из черного сарая выглядывает коза. С лаем выбегают три собаки — большие, белые, гладкие с черными пятнами на левом глазу. За ними несется выводок таких же бело-черных щенков. По мокрому двору, со втоптанной в него соломой, ходит множество кур и котят. Из дома на лай выбегает девочка, завернутая в старый большого размера пуховик. Прикрикивает на собак. Заканчивается двор клетками с кроликами, за ними начинается желтое поле, и вот оттуда — гремит и ухает.