Ренни изо всех сил старается сохранить серьезный вид.
– И как они их перевозят? – спрашивает Ренни.
– На яхтах, как и всё в этих местах, – ответил Эббот. – Для нас дело чести разузнать о нем всё. Он не отсюда – из Тринидада.
– Мы доложили о нем в Ассоциацию, – продолжала миссис Эббот с довольным видом. – Это его не остановило – но темп он сбавил. Конечно, он не знает, что это были мы. Это опасные люди, а мы на самом деле не обладаем необходимой подготовкой.
– В нашем-то возрасте, – добавляет Эббот.
– Что за Ассоциация? – спрашивает Ренни.
– Международная ассоциация любителей попугаев, – поясняет миссис Эббот. – Отлично работают, но не могут же они находиться везде сразу.
Ренни понимает, что ей необходимо повторить. Если мир захватили сюрреалисты, ей остается только получать удовольствие. Она спрашивает супругов, принести ли им еще по элю, но они говорят: «Нет, спасибо». Как бы то ни было, скоро уже стемнеет.
– По гнездам! – воодушевленно говорит Эббот, поднимаясь.
Для Ренни это уже третий ром. Она захмелела, но не опьянела. Несколько раз к ней приходила мысль, что обратно катера не будет, а ей негде ночевать. «Ладно, всегда есть пляж», – думает она.
Еще не стемнело, но официантки уже начали накрывать столики к ужину на террасе под широким навесом и зажигают свечи в маленьких красных стеклянных плошках. Все столики снаружи заняты в основном яхтсменами, а вокруг бара толпятся мужчины, почти сплошь темнокожие. Некоторых она как будто уже видела, но не уверена. Знакомые сапоги: да, этого мужчину она точно помнит, у него еще усики, как у латиноса. Но он ее словно не замечает. Есть и несколько белых, с огрубевшей бледной кожей и сухими выбеленными волосами, характерными для тех, кто постоянно находится под палящим солнцем.
Она возвращается от бара, когда на террасе появляется доктор Пескарь. Он пришел не со стороны пляжа, а вышел из сада, что за отелем. Его сопровождают трое мужчин; на двух футболки с надписью «РЫБЕ – ЖИЗНЬ», под надписью – изображение кита, а под ним еще надпись: «ГОЛОСУЙ ЗА ПАРТИЮ СПРАВЕДЛИВОСТИ». А третий – белый, худощавый. На нем куртка-сафари и очки с затемненными стеклами. Он держится чуть позади.
Доктор заметил Ренни и тут же подходит к ней. Двое его спутников устремляются к бару, а третий вроде колеблется, но тоже присоединяется к остальным.
– Ну что же, друг мой, – говорит он. – Вижу, вы в конце концов решили освещать наши выборы. – И криво улыбается.
Ренни улыбается в ответ. Ей кажется, он с ней шутит, и она готова подыграть.
– Ну да – из бара. Все лучшие журналисты ведут репортажи, сидя в баре.
– Говорят, это вообще самое лучшее место, – отвечает доктор. Его акцент сейчас заметнее, он явно расслабился. Ренни кажется, он тоже уже принял пару-тройку аперитивов. – Здесь все. В частности, наш министр юстиции. Готовится к поражению. – Он рассмеялся. – Прошу прощения за политическое высказывание, – обращается он к белому мужчине. – Это ваш соотечественник, друг мой. Он Высший комиссар Канады на Барбадосе; приехал узнать, почему ни один человек не принял участия в программе по подготовке ныряльщиков при поддержке славных канадцев.
Ренни не расслышала его имя. «Что-то центральноевропейское», – думает она. Посол мультикультурализма. Мужчина пожимает ей руку.
– Вы журналист, как я понимаю, – говорит он. Очень нервничает.
– Да, пишу про еду и всякое такое, – говорит Ренни небрежно, чтобы он не нервничал.
– Что может быть важнее? – вежливо отвечает он.
Они садятся.
– А я скажу почему, – продолжает доктор. – Дело в том, что славные канадцы хотят научить рыбаков нырять так, чтобы у тех не случалась кессонная болезнь и они не становились инвалидами. И что они придумали? Нашли специалиста, который явился сюда в разгар сезона ловли омаров, когда все рыбаки в море на добыче. На эти деньги они живут. Никакого заговора, все просто. Скажите им, чтобы в следующий раз они сначала спросили. Того, кто в курсе.
Мужчина улыбается, достает сигарету, коричневую, и вставляет ее в черный мундштук. Ренни кажется, это слишком манерно. Ей неловко от того, что ее земляк носит куртку-сафари. Он что думает, они в Африке? Мог хотя бы выбрать другой цвет: бежевым не идет бежевое.
– Вы же знаете, как это устроено, – говорит он. – Наше правительство имеет дело с действующими правительствами, которые не всегда владеют самой достоверной информацией.
– Вы выиграете? – спрашивает Ренни доктора.
Тот отвечает небрежно, не сводя глаз с комиссара:
– Вчера правительство предложило мне большую сумму денег, чтобы я снялся с выборов. Министр туризма – вот их предложение.
– Я так понимаю, вы отказались, – сказала Ренни.
– А зачем рубить сук, на котором сидишь? – отвечает доктор с довольным видом. – Я не зря читал Макиавелли. Раз они делают предложение, значит, испугались и боятся, что проиграют. Я отказался, и тогда они решили устранить меня другим способом. Раньше их мишенью был Кастро, а теперь, оказывается, я – пешка американцев и владельцев плантаций. Но им бы лучше напрячь мозги и выбрать, чья именно. Иначе люди совсем запутаются и решат, что я вообще не пешка, – что правда. Если мы все начнем, наконец, видеть правду, то Эллису крышка, как и Принцу мира, как он себя называет. Он думает, только у него – истинная религия, друг мой. – Он поднимается. – Завтра я произношу речь, в том числе о проблеме уборки мусора, – сообщает он. – Вы должны прийти, друг мой.
Он одаряет Ренни прощальной улыбкой и удаляется в сторону бара, за ним хвостиком пастельного цвета бредет канадец.
Когда Ренни в очередной раз возвращается от бара, то видит, что по каменным ступеням поднимаются две немки. С подолов их платьев течет вода, волосы растрепаны и свисают беспорядочными прядями. Чемоданы они, похоже, где-то оставили. Одна поддерживает свою подругу, та хромает и мерно стонет от боли. Обе в слезах, но, войдя на террасу и оказавшись в кольце любопытных лиц, стараются взять себя в руки. Кто-то предлагает свой стул.
– Что за?.. – произносит Ренни, ни к кому не обращаясь.
Все присутствующие как один уставились на ступню одной из женщин – с розовым маникюром, уплотненную, словно чем-то набитую. Вторая женщина держит ступню подруги на весу, словно трофей.
– Она наступила на морского ежа, – сообщила Лора. Оказывается, она вернулась. – Вечно одно и то же, надо же смотреть, куда идешь! Сначала побаливает, да, но вообще не страшно.
Пострадавшая сидит на стуле с закрытыми глазами; нога торчит, как палка. Вскоре из дверей, ведущих на кухню, появляется Элва; коробки при ней нет, она в фартуке в красно-белую клетку, в руках у нее нарезанный лайм и свеча. Она опускается возле больной ноги на колени, пододвигает ее поудобнее, разглядывает пальцы. Затем начинает втирать в ступню лайм. Немка закричала.
– Сиди спокойно, – говорит Элла. – Пустяки. Завтра все пройдет.
– Вы могли бы не вынимать иглы? – спрашивает вторая женщина. Она нервничает, почти в панике – все происходит вразрез с планом.
– Они ломаться, а в них яд, – говорит Элва. – Спички есть?
Всем очевидно, кто сейчас управляет ситуацией. Кто-то из зевак подает коробок, и Элва зажигает свечу. Потом наклоняет, горячий воск капает ей на пальцы, и Элва начинает его втирать.
– Хорошо бы вы пописать ей на ноги, – говорит она второй немке. – Когда такое случается, мальчик писать на ногу девочке или наоборот. Это снимать боль.
Пострадавшая открывает глаза и смотрит на Элву. Ренни знаком этот взгляд – так смотрит только иностранец, с надеждой, с отчаянной уверенностью в том, что это просто недоразумение из-за перевода и на самом деле сказано не то, что ты услышал.
Несколько человек смеются, но Элва серьезна. Она берется за вторую, здоровую ногу и начинает вдавливать в ступню большие пальцы. Немка издает возглас удивления и оглядывается, словно просит помощи: ее права нарушены, это не та нога! У нее на лице холодное, брезгливое выражение герцогини, приехавшей с визитом в дикую страну, которая знает, что не должна открыто демонстрировать свое осуждение местных обычаев, какими бы мучительными и отвратными они ни казались.
Элва массирует сильнее. Она излучает самодовольство – у нее есть публика, она прямо вошла в раж.
– У тебя вены застойные, – говорит она. – Я их раскрою, и кровь выведет яд.
– Я бы близко ее не подпустила, – говорит Лора. – У нее не пальцы, а кувалды. Стоит ей взглянуть на тебя, и все, спина, считай, убита. Она утверждает, что может вылечить практически все, но я лучше похвораю, спасибочки.
Раздается отчетливый треск; сухожилия, думает Ренни. На лице немки гримаса боли, глаза чуть не лезут из орбит, но она ни за что не вскрикнет, не застонет, она намерена до конца соблюдать достоинство.
– Слышишь, как запели твои вены? – говорит Элва. – Наконец по ним пошел воздух. Чувствуешь, как тебе стало легче?
– Номеров нет, – говорит Лора Ренни. – Все забито, выборы же.
– Может, позвонить в другие отели? – говорит Ренни, все еще не сводя глаз с Элвы.
– Позвонить? В какие отели? – Лору разбирает смех.
– Что, других отелей здесь нет?
– Когда-то были – но они закрылись. Есть один для местных, но я бы туда не совалась. Одинокую девушку могут неправильно понять. Я попробую для тебя что-нибудь устроить.
– В моих руках дар, – приговаривает Элва. – Да-да, он достаться мне от бабки, она передать мне его, когда я девочкой была. Как наследство. Ты чувствуешь сгусток?
Немка кивает. Она все еще кривится от боли, но уже меньше.
– Мама ударить тебя когда-то давно, – продолжает Элва. – Ты маленькая тогда, не помнишь. Кровь опуститься, образоваться сгусток. Надо его убрать, иначе яд вызвать рак. – Она снова массирует обоими пальцами. – Боль – это твоя молодость, она вернется.
– Старая уловка, – говорит ей Лора. – Только попадись ей в лапы турист, и она радуется, как свинья навозу. Даже если они ей не верят, им приходится делать вид. Здесь все равно нет врачей, так что выбор у них невелик; если вывихнешь лодыжку – тебе к ней, больше не к кому.