Джейк вышел из душа, вокруг бедер синее полотенце. Он сел на кровать со стороны Ренни и мягко поцеловал в губы.
– Пожалуйста, погаси свечи, – сказала она.
– Нет, – сказал он.
– Почему? – спросила она.
– Ты меня возбуждаешь, – ответил он.
Она промолчала. Он провел ладонью по ее правой ноге, по животу, потом по левой, по согнутому колену. Потом снова и на этот раз плавно стянул кусок черной ткани. Выше рука не пошла. Как в школе, только наоборот, подумала Ренни. Он провел рукой ей между ног и наклонился, чтобы поцеловать пупок.
– Может, нам покурить? – сказал он.
– Чтобы я расслабилась? – спросила она, глядя на него как бы сверху вниз, ее голова лежала на подушке у изголовья кровати.
Она чувствовала, что ее глаза сверкают, как у маленького злобного зверька, ласки или крысы. Красные, сообразительные, на маленькой узкой мордочке с крошечными зубками. Зверька, загнанного в угол, коварного.
– Вот именно, – сказал он.
Он принес из кухни контейнер для чая, свернул косячок, прикурил и передал ей.
– Может, у тебя чувство вины? Ты всегда говорил, что это важный пункт в кодексе еврейских матерей.
– Ну, ты мне не мать, – сказал он. – И это радует.
– Это понятно – я же не еврейка, – сказала она.
– Нет в мире совершенства, – сказал он. – Ты – моя золотая шикса. У каждого из нас должна быть хотя бы одна такая, это закон.
– Так вот кто я такая, – сказала Ренни. – Теперь я знаю, что думать, когда грянет личностный кризис. Приятно узнать, кто ты такая. Но золотая – это не про меня.
– Моя облигация с золотым обрезом, – сказал он.
– Это каламбур такой?
– Не знаю, не спрашивай. Я совершенно неграмотный и горжусь этим.
– Но подающий надежды, – сказала Ренни.
– Стараюсь, как могу, – сказал Джейк. – Черт, мы словно либретто вслух читаем!
– Увы, это не мюзикл сороковых, – сказала она.
– А я почти было поверил, – ответил он.
Ренни почувствовала, что сейчас заплачет. Ей было совсем невыносимо видеть, как он старается делать вид, что ничего не изменилось, и как она сама старается ему подыграть. Она хотела сказать: «Я умираю», но это слишком мелодраматично, кроме того, возможно, это не так.
Джейк начал гладить ее левое бедро, медленно вверх, потом вниз.
– Такое странное чувство, что ты не хочешь, чтобы я это делал, – сказал он.
Она смотрит на него и не знает, как ему помочь. «Не могу поверить, – подумала она. – Почему?» Слова приходили ей в голову постепенно, словно их произносил кто-то другой. Она прямо видела, как они возникают, надуваются, потом лопаются. Да, мощная трава.
– Ты не должна быть идеальной, – сказал он.
Приблизившись, он снова поцеловал ее, привстав на руках, чтобы не касаться ее грудью. «Он старается для меня, – подумала она, – не для себя. Он не хочет».
Джейк остановился, взял ее за запястья и завел их за голову.
– Ну, поборись со мной, – сказал он. – Скажи, что хочешь меня.
Это был их ритуал, один из многих, раньше она включалась в игру, но больше просто не могла притворяться. Она не двигалась, и он отпустил ее. Уткнулся лицом ей в плечо. И весь как-то обмяк.
– Черт, – сказал он.
Ему надо было верить, что она все еще закрыта, он хотел, чтобы она боролась, играла с ним, была соперницей, он просто не мог видеть ее столь уязвимой.
Ренни понимала, что это значит. Он боялся ее, ведь ее поцеловала смерть, оставила свою отметину. Смерть проникла в нее, теперь она носитель, она заразна. Она лежит, чувствуя его лицо у себя на шее, и вспоминает надпись, увиденную однажды в мужском туалете, когда она проводила исследование для статьи о граффити: «Жизнь – лишь одна из социальных болезней, передающихся половым путем». Она не винила его. Зачем ему зацикливаться на этом? То есть на ней.
Через какое-то время он поднял голову.
– Прости.
– И ты меня, – сказала она. И после паузы: – У тебя кто-то есть, правда?
– Это не имеет значения, – сказал он.
– Ты ей так говоришь, обо мне? – спросила Ренни.
– Послушай, либо это, либо теплая влажная салфетка. Ты же не даешь до себя дотронуться.
– Ясно, – сказала Ренни. – И это все? Неужели это так много значит? Неужели нет ничего важнее этого?
Она гладит его сзади по шее, а сама представляет, как душа покидает тело в виде слов в маленьких свитках, как в средневековой живописи.
«Только не это».
Они идут в глубь острова, вверх по холму. Он несет ее сумку с камерой и вторую тоже. Она взяла с собой минимум, но жалеет, что слишком много.
Сейчас около половины шестого, асфальт еще горячий, но уже не обжигает, а деревья отбрасывают тень. По обеим сторонам дороги разбросаны домики, люди сидят на верандах, женщины в цветастых платьях, на тех, что постарше, шляпы; Пол кивает им, ему отвечают, они не глазеют, но внимательно смотрят, запоминают. Мимо проходит стайка девчонок, лет по пятнадцать-шестнадцать, у некоторых на голове обручи и цветы, вплетенные или просто приколотые; у них такой наивно-старомодный вид, немного карнавальный. Они поют в три голоса какой-то хорал. Ренни думает, может, они в церковь собрались.
– Нам туда, – сказал Пол.
Дом выглядит как бетонная коробка, такая же, как соседские дома, только немного побольше, светло-зеленого цвета, он стоит на сваях над резервуаром с дождевой водой. На склоне холма у дома – сад камней, с кактусами и толстолистыми, словно резиновыми, растениями. Кустарник у ворот, однако, погибает, его почти полностью покрывает пожелтевший плющ, словно сеть, словно копна волос.
– Видите? – сказал Пол. – В этих местах принято бросать отросток такого плюща в сад человека, которого недолюбливаешь. Он разрастается, как ненормальный, и душит все остальное. Любовник, как его называют.
– А что, есть люди, которые недолюбливают вас?
– Трудно поверить, да?
В самом доме очень опрятно, практически пусто, как будто здесь по-настоящему никто не живет. Мебель нейтральная, стулья с деревянным каркасом, примерно такие, какие она видела в баре. Рядом с одним из них – телескоп на треноге.
– И что вы в него рассматриваете? – спросила Ренни.
– Звезды, – ответил Пол.
Над диваном висит карта, на противоположной стене – еще одна; навигационные карты с отмеченными уровнями глубин. Картин нет. На кухне – открытый стол для готовки, на стене – всякая утварь, все в идеальном порядке. Пол достает из морозильника кубики льда и наливает две порции рома с лаймом. Ренни рассматривает карты; потом проходит через двустворчатые двери на балкон с гамаком и опирается на перила, глядя вниз на верхушки деревьев и дальше на гавань. Там закат, как обычно.
Кровать застлана профессионально, углы туго, по-больничному заправлены. «Интересно, – думает Ренни, – он сам этому научился или к нему кто-то приходит помогать?» Возможно, это гостевая спальня, обычно пустующая. На кровати две подушки, хотя он живет один. Пол разматывает москитную сетку и натягивает ее над кроватью.
– Можем пойти поужинать, если хотите, – говорит он.
На Ренни белая рубашка и юбка с запáхом, тоже белая. Ренни думает, чтó снять сначала. И что будет? Может, вообще нет смысла что-либо снимать, может, она должна сказать, что будет спать на другой кровати. Он лишь сказал, что у него есть место.
Но все-таки она боится – неудачи. Может, надо быть честной и предупредить его? Но что она должна сказать? «Я тут не целиком»? «Мне кое-что отрезали»? Впрочем, ей не нужно ничего говорить, неудачи легко избежать. Если просто взять и уйти.
Потом она понимает, что ей все равно. Все равно, что он о ней подумает, она вообще может с ним больше не видеться, если не захочет. Она вообще ни с кем не обязана видеться, если не захочет. Она надеялась, что они покурят, он же в этом бизнесе, наверняка у него есть; она думала, это поможет ей расслабиться. Но Ренни чувствует, что сейчас не нужно; она и без того чувствует какую-то легкость, воздушность, словно и впрямь умерла, вознеслась на небо и вернулась обратно без тела. Ей не о чем беспокоиться, ничто не может повредить ей. Она туристка. Она исключение.
Он стоит перед ней в полумраке, с легкой улыбкой, ждет с интересом, что она сделает. Говорит:
– Я думал, ты не хочешь.
Он не прикасается к ней. Ренни расстегивает пуговицы блузки, он смотрит. Видит шрам, видит пустоту там, где ее поцеловала смерть, этакая предварительная ласка. Он не отводит глаза и не опускает, он видел людей и помертвее.
– Мне повезло, – говорит она.
Он протягивает к ней руки, и Ренни вдруг позабыла, чтобы к ней когда-нибудь кто-то прикасался. Никто не вечен, так с чего ты решила, что ты особенная? И этого достаточно, и столько – вполне хватит. Она раскрыта, ее открыли, она снова здесь и входит в свое тело, краткий миг боли, инкарнация, может быть, это отчаянная попытка, последняя вспышка, последняя попытка ухватиться за этот мир перед долгим сползанием в окончательную хворь и смерть; но сейчас она наконец вновь одно целое, она здесь, на Земле, она благодарна, он трогает ее, ее еще можно трогать.
V
Джейк любил держать ее за кисти рук, держать так, чтобы она не могла пошевелиться. Нравилось ему это, он считал секс борьбой, в которой он может победить. Иногда ей было довольно больно, а однажды он так сильно сжал ей шею, что она перестала дышать. «Опасность тебя возбуждает, – сказал он. – Ну признайся». Это была игра, они оба это знали. Он бы никогда не сделал так, будь она и впрямь прекрасной незнакомкой, или рабыней, или кем угодно, что там приходило ему в голову. Так что ей не стоило бояться.
За месяц до операции Ренни позвонили из «Вайзора». Главному редактору, Кейту, пришло в голову, что было бы забавно написать материал о порнографии как форме искусства. В относительно радикальных женских журналах недавно выходили статьи против порнографии, но Кейту они показались тяжеловесными и лишенными юмора. «Не хватает нотки игривости», – сказал он. И он хотел поручить эту задачу женщине, потому что они разделают под орех любого мужика, который осмелится на такое. Ренни попыталась уточнить кто эти «они», но Кейт был уклончив. «Можешь связать это с тайными женскими фантазиями», – сказал он. И возьми легкий тон. Ренни сказала, что эта тема скорее связана с мужскими фантазиями, но Кейт в