– Тебя считают шпионкой, – говорит Лора и хмыкает, довольно обидно.
– Кто? Полиция?
– Да все, – широко улыбаясь, говорит она. – Осталось только выяснить чья.
– Откуда ты все это взяла? – говорит Ренни. – Бред какой-то.
Лора смотрит на нее и улыбается. Потом достает из кармана юбки новую пачку сигарет, «Бенсон и Хеджес», и коробок спичек.
– Да все оттуда, – говорит она. – Я же говорила, у меня есть связи.
Ренни осточертели эти загадки.
– Какие?
– Я дилер, ясно? И я заключила сделку.
– С кем, ради бога? – говорит Ренни, которая и правда не понимает.
– Да с этими двумя копами, – отвечает Лора. – Помнишь, приходили сюда? Мортон и Сэмми. Я знала, что рано или поздно они явятся. Им понадобилось время, чтобы все устроить, но теперь они над нами главные. Они не хотят, чтобы мы сидели с остальными. Они толкали товар для меня на Сент-Антуане, под моим крылышком. Никто не был в курсе, только Пол. Понятное дело, они не хотят, чтобы кто-нибудь здесь прознал об этом. – Она закуривает сигарету из новой пачки и бросает спичку на влажный пол. – Они держали под контролем поставки. Знали, что именно придет и когда, знали, что вместе с травой из Колумбии идет оружие, знали, что находится в коробках Элвы, знали почти всё, не всё, но многое, и не трепались – да и не могли, ведь тогда все бы узнали об их делишках. Эллису бы это не понравилось. Он счел бы это изменой. Небольшой приработок на стороне – это он понимал, но не настолько внаглую. За это их бы только турнули. А за большие дела прикончили бы на месте. Так что я буквально держала их за яйца.
– Они могут нас вытащить? – спросила Ренни.
– Не хочу на них давить, стращать – они и так на взводе, – отвечала Лора. – Пока они хотят, чтобы я оставалась здесь, чтобы присматривать за мной. Они не хотят, чтобы кто-то перехватил меня и начал тянуть информацию; кто знает, одна затушенная о ногу сигарета – и я начну выдавать все пароли и явки. Но они должны хорошо обо мне заботиться, они знают, если я пойду ко дну, то не одна, я потащу их с собой.
– А что мешает им по-тихому закопать тебя во дворе? – спрашивает Ренни.
– Да ничего, – отвечает Лора. Она смеется. – Чистый блеф. Я сказала им, что у меня есть человечек на свободе и он все знает.
– А он есть?
– Как сказать, – ответила Лора. – Всегда есть Пол. Где бы он ни был.
Ни одна из них не хочет обсуждать эту тему.
Они едят, обед: принесли холодный рис и куриные спинки, вареные, но недоваренные – из них течет розовый сок. Лора вгрызается в них с наслаждением, облизывает пальцы. Ренни немного мутит.
– Можешь доесть мою порцию, – говорит она.
– Не выкидывать же, – говорит Лора.
– Можно попросить варить их подольше? – спрашивает Ренни.
– Кого?
Ренни не знает, что сказать. Но наверняка же есть ответственный.
– Могло быть гораздо хуже, вот мой девиз, – говорит Лора. – Где есть жизнь – там есть надежда. Это куда лучше того, чем многие люди едят у себя дома, подумай об этом.
Ренни пытается, но без особого успеха. Лора доедает курицу Ренни. Потом кидает кость в ведро, мимо, и вытирает руки о юбку. Ее ногти серые от грязи, кожа вокруг обкусана. Ренни отворачивается. Теперь здесь будут преть и вонять куриные кости. Плюс ко всему остальному.
– Ты можешь сказать им насчет чая? – спрашивает Ренни.
– Чего? – говорит Лора с набитым ртом.
– Ну, насчет соли. Что они там перепутали.
– Еще чего, – отвечает Лора. – Ничего они не перепутали, таков приказ. Они спецом это делают.
– Но зачем? – спрашивает Ренни.
Плохая еда – это она понимает. Но соленый чай – это как-то нелепо. И подло.
Лора пожимает плечами.
– Потому что им по приколу, – говорит она.
Сумерки. Они поужинали – кусок хлеба, соленый чай, вода с привкусом прогорклого масла, по кружке на нос. И комары тут как тут. Ренни слышит, что там, за окошком с решеткой, во дворе гуляют свиньи; в прутья тычется любопытный пятачок.
Они молчат. Ренни чувствует запах немытых тел и удушливую вонь из ведра, у Лоры кончились сигареты, и она принялась обкусывать пальцы, Ренни видит это краем глаза; отталкивающая привычка. У них обеих все кончилось, они сами на исходе. Она с трудом вспоминает, какой сегодня день, надо было начинать в первый же день – ставить отметины на стене, возможно, как раз сегодня заканчивается ее тур, двадцать один день. Может, кто-то уже ищет ее, возможно, ее спасут. Главное, не терять веры, и тогда это обязательно случится.
Она надеется, что скоро, а то она деградирует, вот прямо сейчас она так страстно мечтает о еде, и совсем не о деликатесах – например, салате из шпината с беконом и грибами и о бокале белого сухого; она спит и видит куриные наггетсы, гамбургеры из Макдоналдса, пончики, покрытые глазурью, со вкусом шоколада и с кокосовой стружкой, огромные порции натурального кофе, с гущей, у нее аж слюна потекла от этих мыслей, и еще чипсы и шоколадные батончики из киоска в метро, «Марс», изюм в шоколаде «Раунтри», она с наслаждением повторяет про себя эти названия. Да что это с ней? Ренни идет как сомнамбула по Янг-стрит[14], мимо одного заведения к другому. «Снак-Пак не Простак». Возможно, она сходит с ума.
Усилием воли она начинает собирать в уме пазл, верхнюю рамку, где плоская грань, как всегда, это небо, один кусочек идеально примыкает к другому и к следующему, сливаясь воедино, чистая синева.
– Постарайся достать нам расческу, – говорит Ренни. – Пожалуйста.
– Я уже пыталась, – говорит Лора. – Они говорят, люди режут ими вены. А им не нужны тут идиотские смерти, и провоцировать такое они не станут. Не дай бог еще церковь прицепится.
– А щетку?
– А деньги у тебя есть? – спрашивает Лора с улыбкой.
Ренни смотрит на нее: та похудела и превратилась совсем в замарашку, лучше слова не найти: блузка стала серой, фиолетовая юбка влажная, вся покрыта пятнами, под глазами темные круги; обе они воняют, на ноге у Лоры какая-то незаживающая болячка, волосы сальные. Ренни понимает, что и сама так выглядит. Она решила, что надо бы делать зарядку, но когда она предложила Лоре, та ответила: «Да зачем?» И у Ренни не хватило духу заниматься самой. Чего ей недоставало, так это зубной щетки. И зеркала. И человека, который их спасет.
– Хочешь, я тебя заплету, – говорит она.
– Что? – отзывается Лора. Удержать ее внимание становится все труднее.
– Заплету тебе косы, – повторяет Ренни. – По крайней мере, волосы не будут путаться.
– Давай, – отвечает Лора.
Она явно нервничает, у нее опять кончились сигареты, кожа вокруг ногтей обкусана до мяса.
– Так хочется узнать какие-нибудь новости, – говорит она. – Здешним деятелям веры нет. Мне осточертело это место.
Ренни не припомнит, чтобы раньше Лора жаловалась. Это очень тревожный знак. Она начинает распутывать ее волосы, они похожи на моток шерсти.
– Осторожнее, – говорит Лора. – Ох, по крайней мере, у нас нет вшей.
– Да, – отвечает Ренни.
Они смеются идиотским смехом. Главное, безо всякой причины. Успокоившись, Ренни снова принимается за волосы Лоры. Она разделяет их на две равные спутанные части.
– Что тебе снится? – спрашивает она Лору.
– Да много чего, – отвечает та. – Как я плыву на корабле. Иногда мать. Иногда снится, что у меня есть ребенок. Но я не понимаю, что с ним делать, да? Хотя я не против. Когда я выйду отсюда и Принц тоже, может, мы этим займемся. Впрочем, здесь рожать после двадцати пяти – как выставить себя на посмешище. Считается, ты старая. Но мне все равно, пусть смеются. Зато Элва обрадуется, она все время пилит меня: роди Принцу ребенка.
Ренни доплела одну косу, перешла ко второй.
– Жаль, у нас нет бисера, я бы сделала из тебя раста.
– Или фольги, – говорит Лора. – Иногда девушки закручивают кончики на фольгу. Когда ты выйдешь, можешь кое-что для меня сделать?
– Почему ты думаешь, что я выйду раньше тебя?
– Конечно, выйдешь, – говорит Лора, тоскливо, безнадежно, словно это непреложный, всем известный факт.
Ренни это почему-то не радует, наоборот, ей становится не по себе. Она закручивает косы вокруг головы Лоры.
– Ну вот. Теперь ты вылитая немецкая пастушка, – говорит она. – Правда, мне нечем их закрепить.
– Расскажи там про меня, – говорит Лора. – Расскажи им, что стряслось.
Ренни роняет одну косу.
– Кому рассказать?
– Не знаю. Кому-нибудь.
Лицо Лоры все в грязных потеках. Пожалуй, попозже они попробуют умыть друг дружку соленым чаем.
Ренни не может вспомнить, о чем обычно думают люди. Она пытается вспомнить, о чем обычно думала она сама, но не может. Есть прошлое, настоящее и будущее; но ничто ей не подходит. Настоящее одновременно и противно, и неправдоподобно; размышления о будущем будят в ней раздражение – словно самолет, который все нарезает и нарезает круги, но никак не может сесть. Пассажиры сидят, вцепившись в подлокотники, стараясь прогнать мысли о катастрофе. Она устала от страха, который все длится и длится и которому нет конца. А она мечтает о конце.
Она хочет вспомнить кого-нибудь, кого она любила, хочет вспомнить, каково это было – любить. Получается со скрипом. Она пытается представить себе тело, тело Джейка, как она делала раньше, но оказывается, она помнит его очень смутно. С чего она вообще взяла, что он существует? У нее нет доказательств. Телесные, любовные движения – что от них осталось? Процесс, результат, рука в морской воде ночью, свечение.
От Пола остались лишь голубые-голубые глаза. Они с Лорой почти не говорят о нем; по ее словам, о нем не было никаких слухов, по радио ничего не сообщали. Он пропал – и это могло означать что угодно. Ренни не желает думать о том, что она слышала позади, в бухте, автоматные очереди, взрыв. Она не желает думать, что Пол мертв. Ведь это означает, что надежды на спасение нет. Так что лучше ей ничего не знать. Возможно, она последняя, кого он касался. Возможно, он последний, кто касался ее. Ее последний мужчина.