Бабушка и дядя узнали результаты анализов от местного врача. Выводы были подтверждены во время их второго визита к доктору Делламонике. Предприняв попытку отказаться от героина, Дезире впал в депрессию и тяжело вздыхал. Бабушка захотела больше узнать о его болезни. Инфекционист разъяснил, что присутствие вируса в крови ее сына доказано, но это еще не означает, что он болен. Только когда вирус СПИДа атакует иммунную систему ее сына, а это следующая стадия, он будет считаться заболевшим. Когда же бабушка спросила, сколько времени пройдет до начала этой стадии, врач дал весьма уклончивый ответ. Дезире получит статус больного через несколько месяцев, а может, лет, а может, и вообще никогда. Это непредсказуемо.
Как только дверь больницы закрылась за бабушкой, она снова замкнулась в молчании, предоставив остальным членам семьи задаваться многочисленными вопросами. Реально ли вылечить эту хворь? Каким образом можно заразиться? Бабушка прочла все те немногочисленные статьи, какие только смогла найти. В нашем городке, кроме «Утренней Ниццы» и нескольких газет, которыми торговали киоски, трудно было что-нибудь отыскать о новом вирусе.
В номере от 15 июля журнал «Пари-Матч» поместил на обложку заголовок репортажа под названием «Новая чума». Статья оказалась очень короткой. Между страницами, посвященными детям Джо Дассена и отдыху Софи Марсо, был опубликован репортаж об агонии Кенни Рамзауэра, молодого американского бизнесмена, до сих пор во Франции не известного. Он решил оставить хронику своей болезни, рассказывая о ней до самого конца. На развороте были помещены два портрета, сделанные с интервалом в несколько месяцев, они показывали, насколько разрушительно действует на человека новая болезнь. На них отчетливо видны и расцвет, и конец Кенни. С левой фотографии смотрит молодой красавец, с правой – неузнаваемо обезображенное существо без возраста. Его раздутое лицо – живое воплощение трагедии, развернувшейся за океаном. Джим, друг Кенни, рассказывает о появлении у того первых симптомов, о его постепенном отдалении от людей, от семьи и друзей, о страданиях, об издевательствах со стороны не только окружающих, но и врачей. Потрясающие до глубины души слова, шокирующие снимки… Еженедельник не побоялся сгустить краски и заключил свою публикацию кратким обзором ситуации во Франции: историей молодого стюарда, обратившегося в больницу Биша – Клода Бернара два года назад, рассказом об исследованиях Жака Лейбовича в больнице Раймона Пуанкаре в Гарше, которые позволили проследить путь вируса.
Для мамы все это было как пощечина. Она вдруг узнала, что во Франции уже выявлены пятьдесят девять случаев и что все заболевшие – гомосексуалы. А вопрос наркомании в журнале был едва затронут. Она много раз перечитывала эту статью, в надежде найти хоть что-нибудь о возможности терапевтического лечения, но безрезультатно. Ни о каком лечении даже не упоминалось. Чтобы узнать больше, она углубилась в отзывы читателей.
Что же до бабушки, то она занялась устройством встреч сына со специалистами больницы Арше. Специалисты, обычно такие компетентные, отмалчивались. Они скорее консультировали, чем лечили, и все больше молчали или вздыхали. Единственное, что они могли предложить, – это перестать принимать наркотики. Они признавали, что у них недостаточно знаний об этом заболевании, и дожидались новостей из Парижа или из США. Врачи были неспособны продвинуться дальше диагноза, который звучал как смертный приговор, и их рекомендации ограничивались обычно бытовым уровнем: стирать вещи Дезире отдельно, с применением жавелевой воды, избегать режущих предметов, не общаться с теми, кто ухаживает за больными, пусть болезнь проходит и в легкой форме. Если Дезире случайно поранится, не прикасаться к его крови иначе чем в латексных перчатках, а потом всю поверхность еще раз вымыть жавелевой водой.
Запах жавелевой воды. Единственный запах, напоминавший мне о доме бабушки и деда. Запах отчаяния Луизы, привозившей сына домой из больницы, как первого из зачумленных в конце Средневековья. Даже в лучшей больнице такого огромного города никто ничего не мог сделать для Дезире. Бессимптомная фаза болезни стала для бабушки лучшей союзницей. Она еще давала отсрочку: а вдруг все-таки сын не заболеет? Появления симптомов у его друзей было недостаточно, чтобы убедить Луизу принять реальность, в которой оказалась не только ее семья, но и все остальные. Она прибегала к множеству разных аргументов, чтобы отделить сына от этой пропащей молодежи. А те, кто осмеливался сказать правду, нарывались на такие вспышки гнева, что любые попытки начать дискуссию оказывались тщетными. Для жителей городка существовала лишь одна версия: ее сын наркотиков не употреблял и ничем не болел. Он просто немножко устал.
Примерно в этот период и исчез мой дед. Эмиль не умер и не сбежал, он просто пропал где-то в глубине своих мыслей. Теперь, когда наркомания и болезнь Дезире стали для всех очевидны, он удвоил усилия и старания в работе, ибо работа, несомненно, была единственным, на что он мог хоть как-то повлиять. Луиза часто уезжала с сыном к врачам, и надо было заменять ее в магазине.
Замкнувшийся в молчании, Эмиль не имел столько сил, сколько имела супруга, чтобы противостоять сложившимся обстоятельствам. По вечерам он поручал вести торговлю в магазине младшему сыну и его жене, а сам отправлялся в свои эскапады. Он уезжал на грузовике в горы, выруливая из торчащего на холме городка к заброшенным деревушкам. Это сюда он мальчишкой ездил с отцом покупать скотину у местных крестьян. Наудачу заглядывая на заброшенные фермы, где он учился ремеслу мясника, или в дома, где жили только одинокие женщины, он всегда привозил им блоки сигарет или какие-нибудь духи. В этих домах и на старых фермах он находил приют и домой возвращался поздно вечером. А воскресными вечерами он мыл грузовик за домом, чистил ножи и загружал товар на следующий день, одновременно слушая спортивные новости по радио. Никаких криков. Никаких слез. Он оставался непостижимым человеком, телом и душой погруженным в молчание.
У Дезире же постепенно начали проявляться первые серьезные симптомы болезни: потеря веса, лихорадка, диарея, рвота и непрерывный кашель. Они гораздо быстрее, чем результаты анализов, сообщили бабушке о тяжести ситуации. С ними началась серия приездов-отъездов, связанная с изменениями состояния больного. Метания между городком и больницей, между больничной палатой и спальней в доме, между наркотиком и запретами на него, между агонией и редкими моментами облегчения. А еще – между истиной и ее неприятием. Медики констатировали резкое и быстрое ухудшение состояния пациента. А его мать утверждала, что он не болен никакой болезнью гомосексуалов и наркоманов. Ее сын говорит, что больше не колется. Каждый остался при своем: врачи уповали на науку, а наша семья – на собственную ложь.
T4
В конце 1983 года описание атаки вируса, открытого в Институте Пастера, на иммунную систему предоставили во временное пользование эпидемиологу Жан-Клоду Глюкману и иммунологу Давиду Клацману.
После наблюдения за многими больными в больнице Питье-Сальпетриер Клацман стал сторонником гипотезы, согласно которой вирус атакует лимфоциты, что объясняет полное разрушение иммунной системы пациентов. Группы французских исследователей действительно обратили внимание на заметный дефицит лимфоцитов в пробах крови больных. Многочисленные публикации американских исследователей начиная с 1981 года утверждали то же самое. Иммунолог разделял предположение многочисленных коллег, что, скорее всего, мишенью вирусных атак были лимфоциты Т4, белые кровяные тельца, основные природные защитники человеческого организма.
Люк Монтанье увлекся этой гипотезой и доверил ее автору наглядно объяснить ее научными методами, что позволило бы подтвердить причинную связь между LAV и возникновением болезни. Это было первостепенной задачей, поскольку некоторые ученые до сих пор задавались вопросом: разве вирус, открытый в Институте Пастера, не является всего лишь приспособленцем среди других, которые прокладывали себе путь по венам больных, лишившихся иммунного барьера? Но тогда LAV представляет собой всего лишь дополнительное последствие заболевания.
Эксперимент Давида Клацмана был прост: он поместил в одну и ту же питательную среду вирус и лейкоциты Т4 и стал наблюдать, что происходит в пробирках. Благодаря своим работам со срезами тканей во время стажировки в Англии молодой врач был хорошо знаком с последними техниками исследований и с типами лимфоцитов. Нужно было в одном анализе отделить друг от друга разные типы иммунопротекторов. В своей лаборатории в больнице Питье-Сальпетриер он изолировал белые кровяные тельца, прежде чем поместить их в питательную среду. В одну часть пробирок он поместил исключительно лимфоциты Т4, а в другую – Т8. Затем поместил все пробирки в холодильник и повез их в лабораторию Шермана в Институт Пастера, единственное место, имевшее необходимую аппаратуру для изучения вирусов. Устроившись в отделении вирусной онкологии, где занимались изучением LAV, Клацман поместил вирус в пробирку с лимфоцитами Т4 и Т8. Каждый день в течение недели он отправлялся в Институт Пастера и наблюдал, появились ли изменения.
Утром в воскресенье в институте было пусто: большинство сотрудников отдыхали. Клацман склонился над микроскопом, всмотрелся в пробы и зафиксировал нечто чрезвычайно важное: лимфоциты Т4, помещенные в пробирку с вирусом, были уничтожены и буквально разнесены в клочья, в то время как лимфоциты Т8 остались нетронутыми. Интуитивные предположения Клацмана подтвердились после первого же эксперимента. Он сразу оповестил об этом коллег.
Чтобы исключить возможность случайности и окончательно отбросить сомнения, необходимо многократно повторить эксперимент, но Клацман был убежден: ему первому в мире удалось воспроизвести в лабораторных условиях то, что происходит в крови пациентов. Его эксперимент потом раз за разом повторяли другие исследователи, и результат всегда был одинаков – LAV инфицирует и уничтожает лимфоциты Т4. Вместе с Люком Монтанье они очень быстро написали статью, обрисовав в ней огромное значение этого открытия, и отправили ее в журнал «Природа».