Наука
Вечером 3 января 1983 года пробы, взятые у пациента Вилли Розенбаума, прибыли в Институт Пастера. Люк Монтанье сразу приступил к работе. Он разделил срез лимфоузла на несколько фрагментов и поместил их в питательную среду. Эти порции бульона с фрагментами тканей он распределил для дальнейших исследований между своими сотрудникам и стал ждать результатов. Несколько дней спустя прибыла еще одна проба, взятая у другого пациента: LAI.
Жан-Клод Шерман собрал группу у себя в кабинете. Он привык работать с опасными вирусами в Институте Пастера, но о реальной опасности именно этого вируса никто не имел ни малейшего представления. Ученый убедился, что каждый член группы согласен начать эксперимент. Ему не хотелось никого принуждать. Все оказались единодушны: «Если вы этим займетесь, то и мы займемся вместе с вами».
И началась долгая работа. После трех недель наблюдений Франсуаза Барре-Синусси, бывшая студентка Шермана, обнаружила активность обратной транскриптазы, то есть энзима, который ретровирусы используют, чтобы проникнуть в организм зараженного. Она отдавала себе отчет, что в этих пробирках с пробами все очень быстро изменяется. Причем не только подтвердилось наличие ретротранскриптазы, но и обнаружилось, что клетки гибнут поразительно быстро: в пробирках с питательным раствором скоро фактически не осталось материала для наблюдения.
На экстренном совещании в кабинете Шермана было принято решение подкормить образцы лейкоцитами, чтобы поддержать их активность. Для этого сделали запрос в центр переливания крови Института Пастера. Определить возбудителя болезни не удалось, но ученые решили его подкормить, чтобы получить дополнительное время для его идентификации.
Оказавшись перед фактом внезапной гибели клеток, группа Института Пастера усомнилась в правильности гипотезы американских коллег. По ту сторону Атлантического океана были уверены, что возбудитель болезни, несомненно, ретровирус типа HTLV. Но если бы это было так, то наблюдаемые клетки имели бы тенденцию к разрастанию. Однако в культурах Института Пастера они массово погибали.
Через несколько дней Франсуаза Барре-Синусси снова обнаружила в культурах энзим, типичный для ретровируса, на этот раз в гораздо большем количестве. Она сообщила об этом своему руководителю. Жан-Клод Шерман, в свою очередь, предупредил Люка Монтанье, который передал пробы Шарлю Доге.
Доге, специалист Института Пастера, работавший с электронным микроскопом, попытался локализовать ретровирус. Он тоже встревожился, поскольку задача была опасная, но в такого рода наблюдениях у него уже имелся опыт. С помощью новейшего оборудования он тщательно изучил все фрагменты среза, которые ему предоставили. Поняв, что находится у цели, Люк Монтанье каждый вечер приходил посмотреть, не появилось ли в пробах что-нибудь осязаемое. Третьего февраля, после показавшейся бесконечной недели ожидания, у него снова зазвонил телефон. Доге был краток: «Все получилось, я вижу возбудитель».
Вся команда собралась у него кабинете. Каждый заглянул в микроскоп, желая увидеть, как сами собой разрастаются крошечные частицы вируса. И они не были похожи на те, что были известны до сих пор.
Это не был вирус HTLV, как предполагала американская группа профессора Роберта Галло. Вирус, идентифицированный в Институте Пастера, оказался совсем другим. Гипотеза о его разрушительном воздействии на клетки, в которые он попадал, получила подтверждение. Образец французского вируса, изолированный с того дня, как пробу лимфоузла взяли у пациента LAI, который пребывал уже в более продвинутой стадии болезни, чем пациент BRU, отправили американским коллегам, чтобы те тоже могли с ним ознакомиться.
Двадцатого мая 1983 года в престижном американском журнале «Наука» была опубликована статья. В ней говорилось, что группа французских исследователей выявила новый смертельный вирус, возможно, вызывающий синдром приобретенного иммунодефицита. Люк Монтанье предусмотрительно взял на себя заботу окрестить вирус, и он получил название LAV (акроним Lymphadenopathy Associated Virus), то есть вирус, связанный с лимфаденопатией. Отличие гипотезы Монтанье от американской приняли, но провозглашать победу было рано. Предстояло еще выявить причинно-следственную связь между этим вирусом и заболеванием.
«Супер-8»
На начальных кадрах пленки появилось позднее утро в деревне. Хотя изображение прыгало, было понятно, что люди, которых когда-то снял оператор, на воскресном отдыхе, пьют аперитив возле дома. Откуда-то, несомненно, доносились взрывы смеха, скрип гравия, пение птиц и шелест листвы. Но камера моего отца не могла уловить этих звуков. Все вокруг затихло, и было слышно только жужжание кинопроектора, превратившего всех этих людей в призраки.
Все передавали друг другу двух малышей, похожих как две капли воды, чтобы встать с ними перед объективом. А сзади, между чокающимися взрослыми, сновали ребятишки и собаки, норовившие стащить приготовленные бисквиты. Обе семьи – и отца, и матери – в виде исключения собрались вместе на этой пленке, теперь упакованной в пожелтевшую бумагу фирмы «Кодак», где от руки написано: «Крещение близнецов».
Через минуту и тридцать две секунды в углу, в глубине кадра, появилось изображение супружеской пары. Они держатся в стороне от всей этой суеты. Невероятная худоба, обтянутые кожей лица и беззубые рты делают их похожими на скелеты. Они настолько похожи друг на друга, что их можно принять за брата и сестру. Дезире и Брижит, его жена, уже окончательно увязли в героине. Пленка треснула, и дальше изображение пропало. Видимо, бабушка не хотела видеть то, о чем давно знали все.
Они познакомились за несколько лет до этого. Случилось это через несколько месяцев после отъезда Майи, на вечеринке в Ницце. Брижит была единственной дочерью торгового представителя винной компании, вся жизнь которого проходила в разъездах. Соответственно, большая часть жизни его жены и дочери проходила в ожидании. Фактически брошенная мужем, мать Брижит потребовала развода и поселилась вместе с дочерью у одной из своих сестер в маленькой квартирке на севере города. Теперь ее занимали только работа секретаря и разбитая личная жизнь. Поэтому она предоставила Брижит, совсем еще подростку, полную свободу, благо в ватагу молодежи, к которой присоединилась Брижит, входил один из ее кузенов, а этому парню она доверяла. Ребята были из простых семей и круглый год жили в центральных кварталах городка, которые любят изображать на почтовых открытках. Этих парней в черных рубашках, на мотоциклах, можно было часто увидеть в районах Мадлен, Пастер и Лас-Планас, на пустырях, где устроили парковки супермаркетов. Компания из парней и нескольких девчонок перебивалась случайной работой, кражами и мелкими темными делишками. Проведя все свое детство в ожидании отца, который так и не вернулся, Брижит цеплялась за них, как сидящий сзади пассажир цепляется за мотоциклиста, молясь, чтобы тот увез его подальше.
После первого знакомства Дезире часто встречал ее на вечеринках в горах или в одних и тех же барах. Прошло несколько месяцев, и Брижит решила осесть в городке. Она даже нашла работу сестры сопровождения в доме престарелых. Несмотря на то что других вакансий в долине не было, эта работа была такой тяжелой, а бросали ее так часто, что в любой день можно было получить место даже без всякой квалификации. Чтобы отличать эту категорию медработников от секретарей или медсестер, их называли жопомойками.
На тридцати бобинах из коллекции моего отца Дезире и Брижит появляются только дважды. Второй раз – на восьмимиллиметровой пленке маленькой карманной видеокамеры, где изображение сильно выцвело. За монастырским розарием, на холме Симье, раскинулась Ницца. Небо серое и низкое. На записи видна счастливая семья отца. Жан-Пьер, самый младший из его братьев, улыбается, словно только что отпустил удачную шутку. У входа в сад припаркованы вышедшие из моды автомобили. Из одного из них выходит Брижит в коротком белом свадебном платье. В саду, стоя рядом с матерью, ее ждет Дезире в бордовом костюме, с галстуком-бабочкой. Оба еще не исхудали и не растеряли все зубы, оба свободно дышат. Они еще не ютятся в самом углу кадра, как призраки, а находятся в центре фокуса, среди живых. Вид у них счастливый. Правда, немного испуганный, но ведь счастливый!
Когда изображение на стене моей комнаты внезапно гаснет, я понимаю, что они могли бы жить полной жизнью, без наркотиков. Могли быть счастливы. И тогда я бы смог с ними познакомиться. Их жизнь была бы простой, о ней, может, и рассказывать не стоило бы, но она была бы полной и настоящей. Именно в этот день им надо было встряхнуться и начать все сначала, по-другому. А теперь ничего не остается, кроме как вглядываться в эту сделанную отцом запись на пленке «Супер-8». Там они еще живые…
Киншаса
В 1983 году, несмотря на ощутимые успехи, достигнутые в лабораториях Парижа и Вашингтона, широкая публика все еще была уверена, что СПИД затрагивает только три категории людей, которые стали именовать группами риска: это гомосексуалы, наркоманы с героиновой зависимостью и гемофилики. Однако 12 мая 1982 года бюллетень MMWR сообщил о выявленном СПИДе у женщин гетеросексуальной ориентации. Появилась четвертая группа больных, «4H» («4 гаитянки»), непостижимым образом обнаруженная на Гаити.
Интерес исследователей и общественное неприятие этого феномена потребовали долгого сосредоточения на «4H»: очень уж сильно было недоверие к гаитянской группе. Для медиков, занятых проблемой СПИДа, таких как Розенбаум, создалась невыносимая ситуация. С той же энергией, с какой Розенбаум всегда подходил к делу, он продолжил исследование СПИДа. Собственно, так и следует вести борьбу с предрассудками, определяющими общественное мнение.
В Институте Пастера своим чередом шла работа по установлению связей между образцами LAV и СПИДом. Чтобы доказать, что вирус затрагивает не только популяцию «4H», необходимо было его выявить у людей, принадлежащих к другим категориям. В середине сентября 1983 года Розенбаум показал одну из своих умирающих пациенток профессор