Viderunt omnes[176] – это был один знаменитых трехголосных парижских органумов. И это был просто огромный опыт! Учитель провернул хороший трюк. Музыку, которую мы все считали такой монотонной и скучной, он словно заставил взорваться полифонией, и я думаю, что это произвело на меня большое впечатление. Впрочем, я не сталкивалась с этим репертуаром, пока не пошла учиться музыке дальше.
В детстве я постоянно общалась с культурами прошлого, потому что мои родители были археологами. На каникулах мы посещали музеи и старинные церкви. Понимание того, что люди прошлого жили совсем по-другому, но при этом имели много общего с нами сегодняшними в том, что касалось забот, страхов, желаний, потребностей, было для меня очень ясным с самого раннего возраста. Возможно, именно поэтому, когда в подростковом возрасте я стала больше интересоваться музыкой более ранних культур, я воспринимала ее как не очень далекую от меня. Даже когда тексты относились к другому культурному контексту, чем мой (например, литургическая музыка), я чувствовала, что она имеет отношение ко мне, поскольку мы все разделяем одну и ту же человеческую природу. Она казалась мне знакомой, хотя и странной, возможно, как иностранный язык, но не как звуки, издаваемые инопланетными существами.
ДР: Был ли какой-то поворотный момент? Или это была череда разных событий?
ХМ: Я не думаю, что был какой-то один момент. Все было очень постепенно. Я уже изучала старинную музыку, училась на барочном отделении в базельской Schola Cantorum. Мне просто становились все более и более интересными ранние произведения. Сначала мне очень нравилась музыка Ренессанса, особенно фроттола и более простые формы с большим количеством текста. Я продолжила погружаться все дальше и дальше. Меня очень завораживали средневековые рукописи и эта серая зона между нотацией и импровизацией, в которой приходилось как-то разбираться. Но это не был какой-то один опыт, это был долгий и плавный путь открытий.
Если говорить именно про григорианское пение, то я выросла не в церковной структуре и не в католической среде, поэтому месса и все ритуалы, связанные с ней, были для меня чуждыми. Когда я поступила на обучение в Schola, одним из моих предметов была григорианика, и мы изучали средневековую литургию. Большинство моих коллег, которые, как и я, не принадлежали к этому миру, просто не слишком интересовались этим предметом, но меня каким-то образом затянуло. Я начала читать об этих ритуалах и была очарована. Я прочла Western Plainchant[177], но поворотной книгой (были и другие, но именно эта книга приходит сейчас на ум) стала With Voice and Pen Лео Трейтлера[178]. Читая эту книгу, я почувствовала, что нашла то, что искала: мой интерес к связи с прошлым и средневековым умонастроением через ритуал и музыкальная культура, в которой я выросла и которая была ориентирована на устности, импровизации, передаче без нотации, слились в этой книге воедино. Именно такой подход я хотела применить к этой музыке.
ДР: Что было такого в средневековой музыке, что привлекало ваше внимание? Была ли это та серая зона между нотацией и импровизацией, как вы сказали? Или это было что-то другое?
ХМ: Я думаю, что сначала это была модальность[179], которая не действует вертикально, но обладает этакой текучестью. Когда я была подростком, я очень сильно увлекалась игрой на гитаре и импровизацией. Мне нравилось в этой музыке то, что я как интерпретатор не придерживаюсь догм вроде «это должно быть сделано вот так». В средневековой музыке есть некая открытость, в которую ты должен привнести что-то свое, и я думаю, что для меня это было вдохновляющим.
Меня также привлекала таинственность. Во время учебы я несколько разочаровалась в барочной музыке (на какое-то время; но больше этого не чувствую), потому что мне казалось, что там было так много правил, так много трактатов и учителей, которые говорили мне: «Вот как это делается». Некоторых коллег расстраивало, что мы многое не знаем о средневековой музыке, но для меня эта тайна была приглашением к исследованию, а затем – и к пробуждению воображения, и это все казалось освобождающим.
ДР: Что привлекает вас в средневековой музыке сегодня?
ХМ: Сегодня это то, чем я занимаюсь. Мне нравится, что другие люди занимаются другими вещами. Мне нравится это разнообразие: существует так много разных подходов! Некоторые люди создают огромные ансамбли, которые, по сути, являются камерными оркестрами и исполняют средневековую музыку; другие выступают одни на сцене: поют или играют на инструменте. Могут быть различные голоса. Я слышала огромные вагнеровские голоса, исполняющие этот репертуар. Им, конечно, нужно сосредоточиться, чтобы избежать чрезмерного вибрато, но я имею в виду, что для исполнения этой музыки не обязательно нужен традиционный английский хоровой голос. Впрочем, последнему гораздо проще, пока он находится в рамках текста и чистых интервалов, чем вагнеровскому певцу с огромным вибрато, которому эта музыка просто меньше подходит. Тем не менее, в этой музыке есть большие звуковые возможности. Я иногда слушаю нью-эйдж-подход к средневековой музыке, когда все покрыто синтезаторным бурдоном. Мне самой это не нравится, но это не запрещено. Так что всякий раз, когда я хожу на концерты своих коллег, я думаю, как же здорово видеть, насколько разнообразны результаты.
Лично меня все больше и больше привлекает творческий аспект в средневековой музыке: необходимость использовать воображение вместе с историческими знаниями. Это создает неуверенность, потому что меня легко могут обвинить в том, что я вообще не делаю средневековую музыку, что я все выдумала. Но для меня это искра творчества, мне интересно общаться с этими людьми и их музыкой, их мыслями, желаниями и чувствами. Я чувствую себя ближе к ним, когда задействую свое воображение и творчество, чем когда боюсь ошибиться, сделать так, чтобы это звучало не так, как должно. Сейчас я предпочитаю ошибаться в предположениях о том, как она звучала, и быть вдохновленной и живой, чем быть достоверной в своих исследованиях, но стесненной в выражениях из-за страха быть обвиненной в немузыкологичности. Если мои эксперименты с этой музыкой вдохновят музыковедов, я буду рада; я верю, что это возможно. Если музыковеды захотят отвергнуть меня как что-то антинаучное, я не могу их винить, потому что мой метод не является чисто музыковедческим. Однако я бы возразила, что все мы по своей природе воспринимаем все, даже науку, через собственную призму. Будучи людьми, мы не можем делать иначе. Архимедова точка [опоры. – Д. Р.] недостижима.
ДР: Почему вы решили исполнять средневековую музыку?
ХМ: Для меня главной причиной были тексты: мне нравилось рассказывать истории. Потом я наслаждалась, опять же, этой серой зоной между импровизацией и следованием рукописи. Я очень много изучала этот репертуар. Но в конце концов мне пришлось оставить это. Мне нужно находить творческие решения, и именно это и вдохновляет меня на то, чтобы оставаться в этой сфере. Я не знаю, каково это было – быть в средневековом умонастроении и исполнять средневековую музыку, но я могу строить свои предположения, свои хорошо обоснованные предположения. Думаю, что в процессе работы я использую двусторонний подход: иду назад во времени и пытаюсь подробраться к средневековой музыке, но также иду вперед и привношу в нее что-то современное. Так что это своего рода путешествие во времени.
ДР: Что кажется наиболее важным в средневековой музыке сейчас, в том виде, в котором она звучит сегодня?
ХМ: Не думаю, что я поняла вопрос.
ДР: Простите, попробую перефразировать. Средневековая музыка сейчас не такова, какой она была в те дни. Это в каком-то смысле вымысел?
ХМ: Да.
ДР: Я имею в виду, что у нас нет средневековой музыки самой по себе: сейчас у нас есть исторически информированные или не исторически информированные представления. Это своего рода новый, современный материал. Как вы это воспринимаете? Чувствуете ли вы разницу между двумя мирами средневековой музыки и средневекового исполнения сегодня? Как вы к этому относитесь?
ХМ: Я думаю, что это очень личное по своей природе – то, что мы делаем с этой музыкой. Конечно, есть такие группы людей, которые делают похожий эстетический выбор. Я имею в виду, что есть некое звучание, которое исходит от базельской Schola Cantorum, от ее средневекового факультета. Оно узнаваемо, и когда вы услышите, например, на Бостонском фестивале старинной музыки ансамбль выходцев из Schola, вы наверняка сразу его узнаете. Но я бы также сказала, что поскольку это личное, то чем больше человек действительно занимаются этой музыкой, тем более она становится его делом и приобретает гораздо более индивидуальный характер. Я знаю, что из-за того, что это личное, люди имеют зачастую категоричные мнения о средневековой музыке. Есть ансамбли, которые ненавидят друг друга до глубины души. Я знаю об этом, но не присоединяюсь к этому, потому что мне не так уж интересно, кто прав, я не думаю, что кто-то вообще прав, в каком-то смысле. Меня больше интересует разнообразие. Конечно, мне нравится не все, что я слышу, но это, опять же, моя личная реакция, а не оценочное суждение о том, хорошая это средневековая музыка или нет.
Вы можете относиться к этой музыке более или менее информированно. Есть люди, которые берут какое-нибудь произведение Машо и превращают его в песню, весьма далекую от того, что вы увидите в манускрипте, а некоторые еще и неправильно произносят слова, изменяют их или что-то подобное. Но разве это