Мы вернулись на платформу метро, и тут я спросила, что слышно о тебе. Как там твой Шарль? Она улыбнулась. Ну да, конечно… Ты много работаешь, ездишь по всему миру, у тебя большое агентство рядом с Северным вокзалом, ты живешь с потрясающей женщиной. Настоящей парижанкой. Такой элегантной… И у вас тоже взрослая дочь… Вылитая ты…
Шарль покачнулся.
– Но как… откуда она…
– Не знаю. Думаю, она никогда не теряла тебя из виду.
Его лицо исказилось.
– На следующей остановке я вышла сама не своя, ну а потом… мне снова довелось услышать о ней только тогда, когда мне сообщили о ее похоронах.
И позвонил мне не Алексис, а одна из ее соседок, с которой она дружила, – она отыскала мой номер телефона среди ее вещей.
Она поплотнее закуталась в свитер.
– Ну вот и последний акт… Холод собачий, за несколько дней до Рождества, на нищенском кладбище. Ни церемонии, ни речей, ничего. Даже могильщики были смущены. С тревогой посматривали на собравшихся, может, кто-нибудь хоть что-то скажет, но нет. Тогда, выждав немного, они подошли к гробу, постояли еше минут пять, как бы прощаясь с покойной, сцепив опушенные руки, ну а потом, что им оставалось – в конце концов, опустили свои веревки, за это им и платили…
Я удивлялась, что тебя нет, но ведь она говорила, что ты часто ездишь в командировки…
Впереди меня почти никого не было. Только одна из ее сестер, которой, судя по всему, было смертельно скучно, и она все теребила свой сотовый, Алексис с женой, еще какая-то пара и пожилой мужчина в чем-то вроде формы Красного Креста, он плакал навзрыд, и… и, собственно все.
Но за нами, Шарль, за нами… Человек пятьдесят, шестьдесят… А может, и того больше… Много женщин, детей, совсем маленькие и подростки… верзилы, не знавшие, куда девать свои длиннющие руки, старухи, старики, в праздничных костюмах, с букетами цветов, с роскошными украшениями и какой-то мишурой на куртках, хромые, калеки, с шрамами на лицах… Кого там только не было! Все те, кому она когда-либо помогла, так я думаю…
Ну и сборище… И ведь ни шороха, ни звука. Мертвая тишина, но когда могильщики отошли в сторону, вдруг раздались аплодисменты. Которые не смолкали очень долго…
Я впервые слышала аплодисменты на кладбище, и тут я наконец позволила себе заплакать: ее память почтили должны образом… Сомневаюсь, что священник или еще какое-нибудь там трепло могли бы сделать это лучше…
Алексис узнал меня и бросился ко мне. Он всхлипывал, и я плохо понимала, что он бормочет. Что-то вроде того, что он был плоим сыном и не уберег ее. Я спрятала руки в карманы: было холодно, а его слова казались мне слишком пустыми. Его жена натянуто мне улыбнулась и подошла, чтобы оторвать от меня Алексиса. А потом я ушла, потому что… потому что мне больше нечего было там делать… Но на парковке какая-то женщина окликнула меня по имени. Это она мне звонила… Сказала: Пойдемте, выпьем чего-нибудь погорячей. Приглядевшись к ней, я тут же поняла, что горячие напитки, конечно, не входили в ее рацион. Она и правда заказала себе пастис…
От нее-то я и узнала, как последние годы жила Анук. И сколько она сделала для всех этих людей, и не только для них, ведь все-то, конечно, прийти не смогли. Мест в автобусе сына Сэнди не хватило! Да и автобус вообще-то был не его…
Я не буду тебе все пересказывать, ты ее знал не хуже меня… И ты можешь себе представить… Эта дама выражалась не слишком красиво, но в какой-то момент сказала нечто удивительное: «Эта женщина, я вам о ней так скажу, штука в том, что у нее сердце было такое большое, как резиновый мешок, вот как…»
Да, забавно.
– Отчего она умерла? – спросила я. Но она больше не могла говорить. Вконец расстроилась… Как вдруг у меня за спиной распахнулась дверь, и она закричала: Жанно! Иди поздоровайся с дамой! Это подруга Анук!
Это был тот самый старик, который рыдал на кладбище, с носовым платком размером с кухонное полотенце, в плащ-палатке сотрудника Красного Креста времен Первой мировой. Он криво мне улыбнулся, и я сразу поняла, что это был ее последний любимчик. Он мне чем-то напомнил Нуну. Во всяком случае, наряжен был не хуже… Рада знакомству… Он сел напротив меня, а она пошла к барной стойке заливать свое горе. Я видела, что ему тоже хочется излить душу, но я устала. Мне хотелось уйти поскорее и побыть, наконец, одной… Поэтому я сразу перешла к делу: что же все-таки произошло? И вот, под грохот телевизора и игровых автоматов, я узнала, что наша прекрасная Анук, всю жизнь плевавшая смерти в лицо, в итоге, покончила с собой.
Почему? Он не знал. Наверно, их было много, этих причин…
Два раза в неделю она работала в «Хлебе друзей», продуктовом магазинчике для бедноты. Однажды зашла к ним клиентка с выводком малышей, не захотела покупать ни мясо, потому что оно не халальное, ни бананы, потому что они перезрелые, ни йогурты, потому что срок их годности истекает завтра, и по ходу еще отвесила оплеуху одному из детей, и тут Анук, всегда такая любезная, просто взбесилась.
Да так вам и надо, беднякам проклятым, потому что вы и правда кретины, орала она, и что это за бред. Мясо ей не нравится, а у самой дети такие бледные и забитые?! И если ты, шлюха, еще хоть раз его пальцем тронешь, один только раз, слышишь, я тебя по стенке размажу! Ишь ты, мобильником новым размахиваешь, по десять евро в день выкидываешь на сигареты, а дети твои посреди зимы без носков ходят! И что это за синяк? Сколько лет ему? Три? Ты чем его била, дрянь, если у него такой след остался? А, скотина?
Клиентка удалилась, понося Анук, а Анук сияла с себя фартук и сказала, что все. Больше не вернется. Больше она не может.
И вот еще что, – пробурчал этот толстяк… Жанно, – было как раз пятнадцатое декабря, и сын до сих пор не позвал ее на Рождество, и она не знала, оставить ли подарки для внуков у себя или послать по почте. Бред какой-то, но это ее очень беспокоило… Да еще девчонка эта… не помню имя… Анук ей очень помогла со школой и все такое, пристроила ее потом на стажировку в мэрию, так вот эта малышка объявила ей, что она беременна… В семнадцать лет… Ну и Анук ей сказала, чтобы та ей на глаза не показывалась, если не сделает аборт…
Хотите, я вам скажу, от чего она умерла? От отчаяния. Вот от чего. Это Жоэль – он кивнул в сторону мадам «погорячей», – это она ее нашла. В ее квартире было пусто. Никакой мебели. Ничего. Вообще ничего. Говорят, она все отдала Маусам.[118] Осталось только кресло и еще это… знаете, такая штуковина, где вода течет… – Фонтанчик, что ли? – Да нет, как в больницах, да знаете вы, с проводочком… – Капельница? – Точно! Полиция сказала, что она покончила с собой, а врач сказал, что нет, что она сделала себе эту назию… Жоэль плакала, и он сказал ей, что она совсем не страдала, просто уснула. Хотя… Да ладно…
– А вы… Вы с ней дружили?
– Ну, можно, конечно, и так сказать, но я был ее помощником, понимаете… Ходил вместе с ней по больным, носил ее сумку и все такое…
Молчание.
– Теперь все станет дороже… – произнес, наконец, Жанно.
– Что дороже?
– Ну, доктор…
Сильви встала. Взглянула на часы, поставила на газ кастрюлю с водой и продолжила совсем тихо, глядя в пустоту:
– По дороге домой, стоя в пробке, я вспомнила одну фразу, которую она произнесла тысячу лет назад, когда мы скулили в раздевалке после какой-то особенно тяжелой смены: «Знаешь, что я тебе скажу, красотуля моя… в нашей профессии есть только одно преимущество: она позволит нам умереть, не досаждая людям…»
Она подняла голову:
– Ну вот, мой дорогой Шарль, и все, что я знаю…
Она начала суетиться, и он почувствовал, что пора оставить ее в покое. Не решился ее обнять. Она догнала его уже на лестнице.
– Подожди! У меня для тебя кое-что есть… – И она протянула ему коробку, заклеенную широким скотчем, на которой большими буквами было написано его имя.
– Это все тот же старик… Спросил меня, не знаю ли я некоего Шарля, и достал вот это из-под плаща. Потом добавил: у нее дома только и было, что большая сумка для сына с подарками для его детей, и вот это вот…
Шарль сунул коробку под мышку и пошел куда глаза глядят, ничего не соображая. Улица Бельвиль, Фобур-дю-Тампль, площадь Республики, улица Тюрбито, бульвар Себастополь, Ле Аль, Шатле, Сена, улица Сен-Жак, как в тумане, Пор-Рояль случайно. Когда он почувствовал, что немного очухался и физическая усталость начинает заглушать нервное потрясение, не замедляя шага, достал связку ключей, выбрал какой потоньше и разрезал скотч.
Коробка из-под детской обуви. Положил ключи обратно в карман, ударился о столб, извинился и открыл крышку.
Пыль, моль да и просто время сделали свое грязное дело, но он сразу его узнал. Это был Мистенгет, чучело голубя Ну-ну…
Но? Как…
Единственное, что ему пришло в голову: прижать коробку к себе крепко-накрепко. И все.
И с ним больше ничего не могло случиться.
Вот и хорошо. Все равно он уже слишком устал, чтоб идти дальше.
14
Под щекой почувствовал, тепло. Закрыл глаза, и ему стало хорошо.
Увы, его уже стали донимать. Целая толпа народу.
Я его не видел! Не видел! Все из-за этих новых автобусных полос! И сколько еще этим уродам нужно трупов? Я же сказал, я его не видел! Он же сам переходил не по зебре?! Ох, черт… Я его не видел…
Месье? Месье?
Вы в порядке?
Он улыбался.
Идите вы все…
Вызовите скорую, услышал он. Нет, вот этого не надо. Решил встать.
Только не в больницу…
Хватит с него больниц. Он протянул ладонь, схватился за чью-то руку, еще за одну, дал себя поднять, махнул в сторону коробки, кивком поблагодарил, и, с чужой помощью доковылял до тротуара.
Вы можете двигать рукой? Другой… А ногами… Лицо поранено… Да, но у вас шок, а это знаете… Осложнения могут начаться не сразу… Вас вырвало или нет? Оставьте его в покое… Может, все же вызвать неотложку? Могу вас отвезти в больницу… Тут же совсем рядом больница, эта, ну как ее? Уверены? Нельзя его так оставлять. Что он говорит?