Он не мог этого видеть, но на лезвии бритвы играла улыбка палача.
– Вы… – прошептала она наконец, – вы мало говорите, но уж если открываете рот…
– Лучше бы мне промолчать?
– Нет. Я бы так не сказала…
– А что бы вы сказали?
Уголком тряпки смахнула волосы с его шеи, тихо и долго дула за ворот рубашки, отчего по всему его телу побежали мурашки и куча волос попала в блокнот, потом выпрямилась и заявила:
– Идите-ка за вашей чертовой бутылкой… Встретимся у псарни.
Шарль удалился сам не свой, а она поднялась в комнату Алис. Матильда и Сэм тоже были там.
– Слушайте… Мы с Шарлем пойдем немного позанимаемся ботаникой. Дом остается на вас.
– Вы надолго?
– Пока не найдем то, что хотим.
– Пока не найдете что?
Но она уже летела вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, чтобы приготовить корзинку для подкрепления.
Пока она суетилась в кухне, тыкаясь куда попало, хлопая дверцами и громыхая ящиками, Шарль застыл в замешательстве.
Это был он, конечно, но он себя не узнавал.
Постарел, помолодел, стал мужественнее, но и женственнее, мягче что ли, а на ощупь такой колючий… Тряхнул головой, уже не беспокоясь, как лягут пряди, поднял руку к глазам, чтобы вернуться в привычное измерение, потрогал виски, глаза, губы, попробовал улыбнуться, чтобы побыстрее признать себя.
Сунул бутылку в один карман пиджака (как Богарт в «Сабрине»[349]) (но только тот не был бритый…) и блокнот в другой.
Забрал у нее корзину, уложил туда свою заветную «восемнадцатилетнюю» и проследил за ее указательным пальцем:
– Видите вон там маленькую серую точку? – спросила она.
– Вроде да…
– Это домик… Совсем маленький, для отдыха во время полевых работ… Ну вот, туда-то я вас и веду…
Поостерегся спрашивать зачем. Но она все-таки уточнила:
– На мой взгляд, идеальное место, чтобы собрать сведения, необходимые для признания отцовства…
Вот и последний рисунок. Ее затылок…
Тот самый, которого так мимолетно коснулась Анук и который он только что ласкал несколько часов подряд.
Было очень рано, она еще спала, растянувшись на животе, и в луче света, проникавшем через малюсенькое окошко, он увидел то, что, к его сожалению, оставалось скрытым в темноте.
Она оказалась еще красивее, чем он мог представить себе на ощупь…
Натянул одеяло ей на плечи и схватил блокнот. Осторожно отвел в сторону волосы, запретил себе еще раз целовать эту родинку, боясь разбудить ее, и нарисовал самую высокую вершину в мире.
Корзина валялась вверх дном, бутылка пуста. Сжимая ее в своих объятиях, рассказал ей, как добирался до нее. Начиная с детских игр в шары, вернее в разноцветные стеклянные шарики, и до Мистенгета, уцелевшего-таки в то утро, когда он, прижав его к груди, полуживой рухнул на асфальт…
Рассказывал ей об Анук, о своей семье, о Лоранс, о профессии, об Алексисе, о Нуну, признался, что полюбил ее с первой же минуты, у того огромного костра, что так и не отдал брюки, в которых был тогда, в химчистку, чтобы сохранить в карманах опилки, оставшиеся у него после ее первого рукопожатия.
Впрочем, полюбил не только ее. Но и ее детей тоже… Да, ее, потому что все эти дети – они ее, и хоть она и не хочет это признать, но какие бы они ни были разные, все они на нее похожи… Абсолютно такие же, удивительно sparky. Боялся, что будет слишком взволнован и возбужден, не сможет с ней заниматься любовью так, как представлялось ему в мечтах, но все ее ласки, признания, слова… Да и бутылка пошла впрок, и нотки меда и цитрусовых, такие же, как в той, первой…
Его жизнь, его история… Наконец он излил душу и любил ее соответственно. Честно, в хронологическом порядке. Сначала, как неуклюжий подросток, потом как прилежный студент, потом, как молодой амбициозный архитектор, потом, как перспективный инженер, и наконец, и это было лучше всего, как сорокасемилетний мужчина, отдохнувший, обритый и счастливый, покоривший высочайшую из вершин, о которой никогда и не помышлял, так что тем более не мог и мечтать, и никакого тут флага ставить не нужно, только тысячи поцелуев встык, и вот она самая ценная из его формочек.
Ее тело. Крошить. Кусать. Лакомиться. Как она захочет…
Почувствовал, что ее рука ищет его, закрыл блокнот и убедился, что не ошибся в перспективах…
– Кейт?
Он только что открыл дверь.
– Да?
– Они все здесь…
– Кто?
– Твои собаки…
– Bloody Hell[350]
… И лама тоже.
– Оооо-о-о… – стоны из-под одеяла.
– Шарль? – услышал он ее голос у себя за спиной. Он сидел на траве. Ел персик цвета утреннего неба.
– Да?
– А ведь так будет всегда…
– Нет. Будет еще лучше.
– Нам не дадут поко…
Не успела закончить фразу. Впилась в губы со вкусом персика.
12
– Ну что?.. Нашел свой клевер-четырехлистник?[351]
– Почему ты спрашиваешь?
– Просто так, – усмехнулась Матильда. Она сидела на подоконнике.
– Мы вроде завтра уезжаем…
– Мне надо ехать, но ты можешь остаться еще на несколько дней, если хочешь… Кейт подбросит тебя на вокзал…
– Нет. Я поеду с тобой.
– А ты… Ты не передумала?
– Насчет чего?
– Насчет твоих условий опеки и проживания.
– Нет. Поживем-увидим… Я приспособлюсь… Это мой отец, боюсь, окажется не у дел, но ничего… я даже не уверена, что он заметит… А мама… Нам обеим так будет лучше…
Шарль на пару минут отложил свои бумаги и повернулся к ей:
– Никогда не могу разобраться, когда ты говоришь серьезно, а когда выпендриваешься… Догадываюсь, что тебе сейчас нелегко, и твоя веселость кажется мне подозрительной…
– А что я, по-твоему, должна делать?
– Не знаю… Могла бы на нас обидеться, например…
– Да я смертельно на вас обижена, можешь не сомневаться! Вы гады, эгоисты, обманщики. Как и все взрослые… К тому же я страшно ревную… Теперь у тебя куча детей помимо меня и ты вечно будешь торчать в деревне… А некоторые вещи из интернета не скачаешь…
– А что Сэм поедет с нами, тебя это не напрягает?
– Неа. Он прикольный… И потом, мне любопытно увидеть, как этот парень будет смотреться во дворе Н4.[352]
– А если ничего не получится?
– Что ж, тогда и будешь рвать на себе волосы… Хи-хи-хи.
Всем домом пошли провожать их до вокзала, Кейт уже не нужно было исчезать, чтобы попрощаться с Шарлем: на следующей неделе он вернется за своим постояльцем.
Спровадил ребятню, снабдив их мелочью около автомата с конфетами, схватил свою возлюбленную за шкирку и поце…
«Ваааууу», раздалось со всех сторон, Шарль отпрянул, чтобы они замолчали, но Кейт снова прильнула к его губам, погрозив кольцом тем, кто видать забылся.
– Фигня, – насмешливо заявил Ясин, – американцы из книги рекордов Гинесса целовались без остановки тридцать часов пятьдесят девять минут.
– Не волнуйся, мсье Картошка. Мы еще потренируемся…
13
Своей стрижкой «под ноль» Шарль произвел сенсацию. Вернулся загорелый, располневший, поздоровевший, вставал рано, работал легко, предложил Марку взять его на постоянную работу, записал Самюэля в лицей, купил кровати, письменные столы, отдал комнаты детям, а сам разместился в гостиной.
Спал на диван-кровати 0,9 в ширину и страдал, что слишком много места.
Имел продолжительную беседу с мамой Матильды, она пожелала ему удачи и спросила, когда он заберет свои книги.
– Судя по всему, ты всерьез занялся интенсивным животноводством?
Не знал, что ответить. Повесил трубку.
Улетел в Копенгаген и вернулся через Лиссабон. Начал готовить почву для нового вида деятельности: вместо тендеров, волокит и ответственности – консалтинговые услуги. Каждый день рисовал ей письма и приучил ее подходить к телефону.
В тот вечер трубку сняла Хатти:
– Это Шарль, у вас все в порядке?
– Нет.
Еще ни разу не слышал, чтоб эта сорвиголова жаловалась.
– В чем дело?
– Большой Пес умирает…
– Кейт дома?
– Нет.
– А где она?
– He знаю.
Отменил все встречи, взял у Марка машину и посреди ночи нашел ее съежившуюся у ее плиты.
Пес мог только хрипеть.
Он подошел к ней сзади и обнял. Она дотронулась до его рук, не оборочиваясь:
– Сэм уезжает, тебя никогда не будет дома, и вот и он тоже меня бросает…
– Я здесь. Это я, у тебя за спиной.
– Знаю, прости…
– …
– Его надо отвезти к ветеринару, завтра…
– Я отвезу.
Он так сильно сжимал ее этой ночью в своих объятиях, что сделал ей больно.
Специально. Она ведь говорила, что не хочет плакать из-за собаки.
Шарль смотрел, как в шприце убывает лекарство, думая об Анук, почувствовал, как сухой нос омертвел у него в руке, и позволил Сэму донести пса до машины.
Самюэль плакал, как ребенок, и рассказывал ему, как однажды пес спас Алис, вытащив ее из реки… Как в другой раз сожрал жареную утку… А потом – всех живых уток… И как он по ночам охранял их, и как спал, растянувшись у двери в гостиной, когда они были там, чтобы прикрыть их от сквозняка…
– Кейт будет тяжело, – прошептал он.
– Мы же ее не бросим…
Молчание.
Как и Матильда, Сэм не питал особых иллюзий насчет взрослых…
Если бы не его горе, Шарль бы ему сказал. Как физическое и юридическое лицо со всей своей десятилетней ответственностью. В шутку, конечно, и добавил бы, что готов каждые десять лет латать их мост, чтобы они дрейфовали в пределах его досягаемости.