– У тебя есть друзья?
– Да, конечно.
– Что вы делаете вместе?
– Общаемся, ходим, в компьютерные игры… Не знаю.
– А у мамы?
– Что – у мамы?! (Вообще не понял вопроса.)
– У нее есть друзья?
– Откуда я-то знаю?!. Есть, подруги.
– Тебе хочется идти, возвращаться домой?
– Когда она там – не хочется! (Радость, оживление – его поняли.) Она же сразу прикапываться начнет. Когда ее нет – тогда да.
– Ты можешь ударить женщину?
– Да. Если очень достанет. А чего? У нас равноправие.
– Еще раз: как ты хочешь провести жизнь? На что ее потратить? Подумай. Что тебе самому хотелось бы в ней делать?
– Ну… я бы хотел айпад-эйр… жить где-нибудь в отдельном доме…
– Делать-то при этом что?
– Не знаю… Ну чтобы денег много зарабатывать…
Интересно, когда, в каком возрасте в современном общественном сознании подросток превращается из субъекта (он жертва родительских ошибок, его неправильно воспитывали) в объект (он сам отвечает за то, какой он и что делает)? Когда в уголовном праве – это я знаю, а вот во всех этих журнально-психологических выкладках и в головах почтенных обывателей – когда?
– Не будет «теплых, доверительных отношений», увы, – говорю я матери. – Проехали.
– Да я сама понимаю, – она опускает голову. – Но что-то же сделать еще можно?
– Ага. Ваша текущая задача – попытаться уберечь Родиона от колонии и криминала, а также не допустить его превращения в хикикомори, компьютерного сидельца-игральца. Кормить и одевать до восемнадцати действительно обязаны. Но не более того. Вы его еще любите?
– Не знаю. Теперь, после всего, – не знаю, – не поднимая головы.
– Вот и он – после всего – не знает. И не надо притворяться, перед собой в первую очередь. Освободите себя и Родиона от своих клише и фантазий, перестаньте трепать нервы вам обоим. У него отсутствует прогностическое мышление. У вас оно должно быть – но не в виде страхов и наездов, а в виде четкого плана. Сообщаете, что совершили много ошибок и о том сожалеете (это привет тому, прошлому, психологу). Вешаете на стенку лозунг из Аркадия Гайдара: «Нам бы день простоять да ночь продержаться – до подхода Красной Армии». И календарь на три года – там будете, как в тюрьме, дни зачеркивать. Объясняете персонажу: до армии, пока он учится, вы его кормите. Выгоняют из школы – идет работать. Все равно куда, куда возьмут. На видное место кладете телефон участкового милиционера – профилактика агрессии. Если что – звоните не думая (поговорить с дядькой можно заранее). Объясняете, что, пока Родион служит в армии, вы продаете квартиру и покупаете квартиру себе и ему квартиру или отдельную комнату, как выйдет по деньгам. Туда он из армии и вернется и будет жить так, как сумеет. Вы сделали всё, что могли, и тут еще раз признаете, что наверняка оба уже наделали ошибок, но что ж – все мы не роботы, а живые люди. Хотели-то вы хорошего и жизнь ему подарили, а попытка всегда лучше ее отсутствия. И всё, отползли и затихли. Такие персонажи часто жутко трусливы («Молодец среди овец, а на молодца и сам овца»), есть шанс, что испугается. А не испугается – все пойдет по озвученному плану.
– Я попробую… спасибо…
– Пробовать нет смысла. Либо да, либо и начинать не стоит. И не забудьте: вы, отползя, эти три года не сидите, ждете что будет, а живете своей нормальной жизнью – дру́жите, творите, развлекаетесь, если получится влюбиться – прекрасно.
Испугался, как я и предполагала. Мальчишка-то получился слабенький, с высокой напряженностью потребности, а фрустрацию почти не держит. Мать с этим вообще не работала, только поощряла изъян. Если попадались «жесткие» люди (одна из воспитательниц, первая учительница) – все шло хорошо. А как ответственность на нем самом – все проваливалось.
Почувствовав в матери неожиданный «стержень», прокачав ситуацию и уверившись, что это «всерьез и надолго», от него действительно отстали (скорее, «на него плюнули») и относительно него действительно «есть план», весьма нелицеприятный, тут же струхнул, стал ходить в школу, что-то досдал, потом попросил деньги на дополнительные занятия, чтобы сдать экзамен по русскому языку (математика в дворовой школе сложностей не представляла). Мать сказала: не верю (были нехорошие прецеденты), потом согласилась давать деньги на каждое занятие с контрольным звонком – я уже там, деньги отдал.
Последнее, что я о нем слышала, – учился в кулинарном училище, причем пошел туда по собственному выбору (с детства любил помогать бабушке на кухне, и неплохо получалось). А что – хорошая, нужная специальность, все люди любят хорошо поесть.
Жизнь красавицы
Девочку Тасю мне почему-то было жалко с самого начала приема. Причем вроде бы никаких оснований для этого не было: она была по-настоящему красива (не мила, симпатична и т. д., а именно красива), хорошо, со вкусом одета и держалась с редким для подростка (с их вечно раздерганной душой-самооценкой) достоинством. И еще – что-то в ней показалось мне знакомым. Я даже спросила:
– Ты была у меня когда-то прежде?
– Нет, – с легким удивлением ответила Тася. – Я первый раз.
Проблему Тася предъявила самую обыкновенную – плохие отношения с учительницей математики. Как исправить? Причем сформулировала проблему, явно имея в виду внутренний локус контроля (опять же редкость для подростка): что я могу сделать, чтобы все наладилось? Мне нравится математика и очень обидно, что из-за чего-то такого, что я не понимаю…
Попросила рассказать подробнее. Тася ничего не скрывала, рассказывала открыто и по-детски простодушно, причем картина вырисовывалась чем дальше, тем менее благовидная. Тася всегда училась хорошо. Особыми способностями не обладала, но с самого начала («надо – значит надо») была внимательна, аккуратна, старалась выполнять все задания. Первая учительница ее обожала, как красивую, прилежную, хорошо говорящую куклу; девочка платила ей осторожной привязанностью (экзальтированность Тасе не свойственна совсем). В средней школе старалась поддерживать заработанную в начальной репутацию, что было не слишком легко, но возможно, если действовать последовательно и рационально. Бабушка говорила: «Что ж, привыкай, работа – она не всегда перышком, а школа – это пока работа твоя». Учителя оценили Тасино старание, которое en masse в средней школе обычно закономерно уменьшается. «С такой-то моськой вот она могла бы вообще сидеть и только глазами хлопать, – сказал однажды какому-то балбесу в укор пожилой добродушный физик. – Однако, гляди-ка, старается!»
Тася знала о своей красоте – ей сто раз говорили об этом первая учительница и другие. Воспринимала ее как дополнительную нагрузку, что-то вроде внеклассного чтения. «Раз уж тебе от бога дано, надо ответственность иметь. Тебе абы в чем ходить нельзя и расхристанной тоже», – говорила бабушка, которая когда-то обшивала свою семью и семьи сестры и двух братьев. Именно бабушка рано научила Тасю одеваться, подбирать аксессуары, предоставив в ее распоряжение всю свою собиравшуюся на протяжении жизни коллекцию.
Разговоры Тася любила не очень, они ей не слишком давались; в быту была молчалива, читала почти исключительно по программе. Любила двигаться, занималась сначала гимнастикой, а потом танцами – там не нужно было ничего говорить, а разрядка чувств ого-го какая. Нравилась ей и математика – своей строгой пифагорейской красотой, однозначностью правильных решений. С удовольствием решала из учебника, иногда даже могла по собственной инициативе сделать незаданное – из задач повышенной трудности. Но вот учительница математики (толстая, одинокая, в сильных очках) невзлюбила Тасю с самого начала. «Думаешь, ты лучше всех и тебе все можно, что ли?! – шипела она, когда Тася пыталась предложить свое, домашнее решение трудной задачи. – Сиди и молчи!» За те же ошибки, за которые другим ставили четверку, Тася получала три; если случалась двойка, то ей далеко не всегда позволялось ее исправить. Недавно случился конфуз, который еще всё ухудшил (хотя вроде дальше уж и некуда было). У математички имеется специальный (и всем известный) день, когда двоечники после уроков приходят исправлять свои двойки. И вот прилежная Тася, получив очередную двойку и закусив губу в ожидании очередного наезда, отправилась в условное время и место ее исправлять. «А ты чего пришла? – встретила ее математичка. – Ты разве со мной договаривалась, просила меня? Что-то я не помню!» Тася пролепетала что-то насчет дня, про который вроде бы все знают, и вот она сама говорила сегодня на уроке… «Я на вас свое время трачу по своему желанию! Мне за это никто не платит! – загремела математичка. – А ты думаешь, тебе, царевне такой, все должны, да?! Пошла вон отсюда!»
Тася глотала слезы, чувствовала себя опозоренной и готова была уйти. Но вдруг встал из-за парты один из уже корпевших над своими работами двоечников; «Нина Семеновна, вы несправедливы. Либо всем можно, либо никому. И не надо Тасю оскорблять, она перед вами ни в чем не виновата!» «Да вы… да я… да она!..» – взвыла Нина Семеновна.
Двоечник, обладавший, видимо, лидерскими качествами, окинул взглядом товарищей по несчастью:
– Ну что ж, если так, тогда мы все уходим. Двойки у нас так и останутся, но перед Тасей вам придется извиниться. Не плачь, Тася, пойдем, мы все знаем, что она к тебе специально прикапывается.
Человек двенадцать-пятнадцать разновозрастных мальчишек встали и вышли из класса, увлекая за собой девочку.
Я думаю, всем понятно, как повлиял этот яркий эпизод на отношения Таси и математички.
– Что я могу теперь сделать? – слегка театрально заломила руки девочка в моем кабинете. – Бабушка мне говорила: ну не нравишься ты ей, и ладно, бывает, нельзя же всем нравиться, ты ж не рубль… Но я так больше не могу, я математический класс выбрала на специализацию, у нас математика каждый день по два урока…
Я уже давно обратила внимание на неизменно прошедшее время при упоминании о бабушке и отсутствие упоминаний других родственников.