– Напрямую, конечно, не может, – согласилась я. – А где сейчас Зоя?
– В психушке, конечно, где же еще! А может, уже и выпустили ее, я не знаю.
– Кирилл виделся с ней после?..
– Да вы что, с ума сошли?!! – завизжала Регина. – Да чтобы я… да чтобы она…
– Понятно. Я бы хотела увидеть Кирюшу.
Со слов Регины представляла себе что-то такое… ну почти в коме. Но как только мать вышла из кабинета, мальчик стал разговаривать. Не то чтобы уж совсем свободно, но на вопросы через один отвечал.
Однако быстро уставал – пятнадцать-двадцать минут, и всё. Я решила, что это от препаратов. Никакой психиатрии не почувствовала, так матери и сказала. Она сразу ко мне прониклась, стала его водить.
Через некоторое время я уже много знала. Зоя была развита и наблюдательна. Она подробно видела подводный, лесной, древесный и подкаменный миры и рассказывала о них другу, добавляя фантастики из своих видений. Дети уже давно общались с духами леса, воды и облаков. Те передавали им приветы и послания, играли с ними, подшучивали. Дачный мир для Зои был живым, городской – мертвым (к зиме она часто попадала в больницу). Когда стало ясно, что их скоро разлучат, Кирилл сам предложил сбежать. Зоя согласилась не сразу. На подготовку ушло две недели. Она знала подходящую избушку и знала, что их там будут искать. Они взяли вещи, спички, свечи, компас, крупу и консервы. Зоя украла у матери немного денег. Первые дни сидели на островке в болоте и питались хлебом и морошкой. В болоте их не искали. Потом, когда поисковая операция в общем закончилась, заселились в избушку. У Зои еще были таблетки, она их аккуратно принимала. В избушке была буржуйка, но чаще готовили на костре. Собирали грибы. Ходили в два поселка – воровать. На рассвете воровали картошку и всякое другое с огородов, еще украли два одеяла и покрывало с веревок. Было весело. Потом у Зои кончились таблетки, и она стала «залипать», по выражению Кирилла. Иногда ее мучили страшные галлюцинации, и тогда Кирилл успокаивал ее, прижимая к себе и рассказывая все, что в голову придет. Она успокаивалась, но уже не могла ходить за едой и прочим. Кирилл взял все это на себя. Зоя, когда ей становилось получше, бродила по округе, собирала хворост и дрова, приносила воду с ручья, разводила огонь. Когда ситуация ухудшалась, просто сидела на лавке и раскачивалась. Однажды Кирилл увидел, как человек у ларька на шоссе выбрасывает в ящик почти не тронутый гамбургер. Это навело его на новую, продуктивную мысль. Зоя мысль одобрила, но сказала, чтобы у женщин он не просил никогда – они подозрительные и приставучие. Мужчины действительно никогда ничего у мальчика не спрашивали, один даже купил для Кирилла в ларьке две пачки чаю, пачку сахара и два кило риса – даже интересно, что он при этом подумал?
Да, он понимал и понимает, что Зоя больна. И что? Да, он знает, что духов облаков по правде не бывает. И что? Да, конечно, в школе нужно учиться. А зачем? Мама, разумеется, за него переживает. И что?
Я вроде бы установила с мальчишкой такой хороший, качественный раппорт, но оказалась в абсолютном, глухом тупике. Ничего никуда не двигалось. Но я уже догадывалась и однажды спросила напрямую:
– Как ты относишься к Зое сейчас?
– Я ее люблю, – просто ответил он. – И она, я знаю, любит меня.
Вот так. И ничего нельзя сделать.
Я не могла сказать его матери: позвольте им видеться. Потому что она сразу начинала визжать.
Я не могла сказать ему: время лечит. Потому что я знаю, что это не всегда так.
Я не могла сказать ему: полгода назад ты ушел в ее мир, это было неправильно и едва не привело к страшной трагедии; теперь тебе надо попробовать вывести ее в наш мир, у тебя есть шанс. Ему двенадцать, ей – тринадцать, у нее шизофрения, все невозможно.
Я не знаю, что сейчас с ними стало. В любом случае они выросли. Но вот жили и любили такие дети. И я вам о них рассказала.
Голос
Это было много лет назад. Я работала в поликлинике уже несколько лет, чему-то подучилась после окончания университета (получила специализацию по медицинской психологии в Институте усовершенствования врачей), понемногу собрала удобные для себя методики и уже поняла, что самый привлекательный и адекватный для меня способ работы – это психологическая консультация.
Мать пришла без дочери. Ее голос звенел близкими слезами, а руки комкали полу кофты.
– Я не знаю, что делать! Мне так страшно! – сказала она.
– Присаживайтесь и рассказывайте. Сейчас во всем разберемся, – уверенно сказала я, никакой уверенности внутри себя не чувствуя. Я проработала практическим психологом уже достаточно, чтобы отчетливо видеть: здесь проблемы не с учительницей математики или курением самой девочки.
Девочка Алла всегда была не без странностей. В четыре года спрашивала взрослых: вы чувствуете, как пахнут облака? Неужели не чувствуете? А хотя бы как поет небо, слышите? Потом как-то поняла, что ее вопросы вызывают обескураженность в лучшем случае, и спрашивать перестала. Приблизительно тогда же говорила, что у нее есть свой ручной говорящий енотик, который к ней приходит, когда никто не видит. Енотика звали Иеронимус.
Никогда не любила играть с детьми. Играла по преимуществу одна. Потом стала выбирать себе одну подружку, обычно из тихих, не очень умных девочек. Когда исчезала одна (родители Аллы так и не поняли, как именно заканчивались отношения, но одно можно сказать наверняка: их дочь всегда была совершенно неагрессивна), почти сразу появлялась другая. Мамы подружек иногда делились с мамой Аллы: послушайте, ваша нашей такие странные вещи рассказывает! «Какие же?» – напрягалась женщина. «Да черт его знает! – пожимала плечами подружкина мама, как правило, тоже не блиставшая умом. – Говорю ж вам: странные!»
Впрочем, с годами странности Аллы как будто сглаживались. Она неплохо училась в начальных классах (в средней школе успеваемость снизилась), потом два года с удовольствием посещала театральный кружок. В целом оставалась домоседкой, много читала, перезванивалась с одноклассниками, неохотно, но все же помогала по дому, изредка ходила гулять.
Никаких особых проблем с девочкой никогда не было, но…
– Сама не знаю, почему, но я с ней никогда не могла расслабиться, – призналась мама Аллы. – Как будто все время ждала какого-то подвоха. Она много лет ничего такого не делала и не говорила, но я… С ней никогда не было легко.
– Может быть, это вам теперь, задним числом, так кажется?
– Нет, нет! Моя мама, когда была жива, тоже это говорила.
– А ваш муж, отец Аллы?
– Он всегда на работе или в телевизоре и ничего вокруг не замечает.
– Но что же произошло теперь?
Наступление подростковости поначалу ничем особым на Алле не отразилось. В тринадцать лет она вставила сережку в ноздрю, немного почитала про каббалу, немного послушала группу «Раммштайн» и как будто бы угомонилась.
Но спустя еще год совсем перестала общаться с приятельницами и часто часами сидела в своей комнате с закрытыми шторами и выключенным светом.
– Что ты там делаешь?! – спрашивала мать.
– Ничего. Думаю, – отвечала Алла.
Потом девочка стала запираться в ванной, где тоже выключала свет и вообще непонятно что делала. Иногда ночью спала в одежде. Стала очень избирательна в еде. А потом наступило самое страшное: Алла начала в пустой комнате с кем-то разговаривать.
– Может быть, несчастная любовь, аффект? Злится на кого-то внутри, выкрикивает вслух в сердцах? У подростков бывает…
– Нет. Никаких любвей, вообще отношений не было, я бы знала, она же дома всегда. Она кому-то воображаемому отвечает. Спорит. Иногда можно понять. Например: «Нет! Отстань!»; «Почему это? Я же говорю, что я…»
– Вы наверняка спрашивали ее об этих эпизодах. Что говорит сама Алла?
– «Отстань. Ты не поймешь». Вы думаете, это… это уже оно?
– Что такое «уже оно»? – удивилась я и тут же по выражению лица матери догадалась: – В семье уже была психиатрия?
– Да, – женщина смотрела в пол. – Мой дядя, брат моего отца. Много раз лежал в психушках, покончил с собой в тридцать два года. Их отец, мой дедушка, – скорее всего, тоже, хотя там не точно известно, бабушка от него сбежала и не любила об этом вспоминать…
– Алла ходит в школу?
– Да. Каждый день. Даже если всю ночь просидела в ванной, утром одевается, собирается молча, как робот, и идет. Я спрашивала у классной руководительницы, осторожно, она сказала: да, пожалуй, стала более замкнутой, но это, знаете, такой возраст…Что же мне теперь делать? Вести ее к психиатру?
«Вообще-то, наверное, это было бы самое разумное», – подумала я и сказала вслух:
– А Алла ко мне придет?
Алла была невысокая и пухленькая, с круглым родимым пятном на правом виске. Достаточно для своих лет образованная (много читала). Я почему-то думала, что она будет молчать, но она легко откликалась на самые разные темы.
Вспомнили енотика Иеронимуса. Я ей рассказала, что у моего младшего сына в этом же возрасте был воображаемый друг Максим. Алла видимо расслабилась и оживилась, и я решилась спросить напрямик:
– А с кем ты разговариваешь сейчас?
Лицо девочки стало грустным:
– Понимаете, они и прежде иногда были. Но я раньше думала, что их все слышат. А теперь знаю, что не все.
– Не все, – подтвердила я. – Ты слышишь голоса?
– Да. Иногда это просто как многоголосый шепот или песня без слов… Вы слышали когда-нибудь?
– Да. Я всегда слышу такую многоголосую песню в гуле мотора старых автобусов.
– Точно! – обрадовалась Алла. – Именно так! Я ее тоже слышала, когда мы с родителями на автобусе в Судак ехали. А иногда… они говорят дурацкое… и еще, бывает, накатывает такая темная волна…
– Что ты тогда делаешь?
– Когда волна, надо просто сидеть в темноте и не шевелиться, она рано или поздно уйдет. Если начать суетиться, делать что-то – тогда хуже. От голосов помогает не спать. Когда очень устаешь, они замолкают. Еще помогает ходить в школу. Там они почти всегда молчат… А вот когда я гуляю с подружками, очень мешают, я раздражаюсь, девочки думают, что на них…