Третьи – симпатичная молодая пара с двумя мальчиками, уже были у меня недавно. Обсуждали установление границ и агрессию у старшего мальчика. Решили, что и как будут делать. Радостно здороваются, усаживаются и… предъявляют ровно те же проблемы, что и в прошлый раз.
– Так, ребята, стоп: а вы делали то, о чем мы с вами в прошлый раз договорились?
– Да, конечно, делали, но у нас ничего не вышло!
– Расскажите, как и что именно вы делали.
– Мы договорились, а потом он взял и купил ему в магазине ту игрушку.
– Ну да, а я ему запретил брать конфеты до ужина, а она сказала: ничего, одну можно.
– А я ему говорю: табу – это и есть табу, надо выдерживать, иначе не работает, психолог же сказал, а он: ну он же прощения попросил…
Некоторое время такой беседы (практически без моего участия), потом мать всплескивает руками: ой, я поняла, мы сами опять все то же самое…
– Именно так, – вздыхаю я.
– Ой, а что же нам делать?
– Да вот ровно то же самое, о чем мы с вами в прошлый раз говорили. Давайте я еще раз повторю…
Отец (с досадой): да вы ей сколько угодно раз скажите, она все равно ничего делать не будет!
– А ты сам-то!..
– Брейк! Ребята, а вы зачем ко мне пришли-то?
– Да прошлый раз так хорошо поговорили, интересно, и мы потом еще вместе обсуждали, – улыбаются оба.
Убирают игрушки, которые разбросали их сыновья, и уходят. Делать все равно ничего не будут.
Напоследок мать с отчимом приводят хмурую девочку 14,5 лет: мы хотим, чтобы она была ответственнее. И учиться может (учителя говорят), и по дому тоже могла бы помогать, но ничего не делает. Все надо заставлять. Возраст уже такой, что пора самой, однозначно. Мир сейчас жестокий, ничего никому не спускает, надо стараться, пробиваться. Вот мы в ее возрасте…
– С этого места подробнее, – прошу я.
Отец из алкогольной семьи, но вылез. Мать – старшая из трех детей. Родители работали, она возилась с младшими. Командовала, конечно. Первый брак неудачный, тоже алкоголь. В поздно образовавшейся семье схлестнулись два сильных характера, сходились, расходились, но удержались, притерлись. Однако ощущение непрерывного сражения никуда не ушло: у верблюда два горба, потому что жизнь – борьба. «В борьбе обретешь ты право свое!» – оно же.
– Я домой не хочу идти, готова куда угодно, – признается девочка. – Они всегда всем недовольны. Мне кажется, они меня ненавидят.
Нет, это они так любят и заботятся. По-другому не умеют.
Она тоже борется, и младший брат (родной для мужчины) тоже уже начинает.
– Вы научились сотрудничать между собой, – говорю я взрослым. – Может быть, с детьми тоже попробуете?
– Чего мне с ними сотрудничать, если я их кормлю, а они живут на всем готовом? – спрашивает отец. – Вот телефон она потеряла, я ей новый купил, а мог бы и не покупать, между прочим, – сама ведь виновата…
– Должна же она понимать… – вторит мать.
– А как насчет радости? – спрашиваю я. – Радости жизни? Может быть, попробуем в качестве эксперимента?
– Мне, знаете, на работе экспериментов хватает.
Ушли в свою борьбу, такие же хмурые, отчужденные. Но ведь если что снаружи, встанут спина к спине и, так же ворча и огрызаясь, будут защищать свое и своих до последнего. Семья. XIX век, критический реализм.
Прием закончен. За окном уже темнеет, листья клена кажутся черными. Я тихо влачусь домой. Неудачный день. Бывает.
Спуститься с обрыва
Она пришла без ребенка, но сразу же положила мне на стол пухлую медицинскую карточку. Поэтому я решила, что речь пойдет о болезнях, и настроилась на медицинскую волну.
– Мне кажется, что я делаю что-то не так, – проговорила она обычный родительский зачин.
– Многим так кажется, – философски поддакнула я.
– И этим порчу ему, своему сыну, жизнь. И еще, может быть, у него теперь психологическая травма. Он ничего не говорит и не показывает, но это же ничего не значит?
– Если не говорит и не показывает, то, может быть, и нет ничего? – с ленцой предположила я, вспоминая детскую максиму про нечто, что плавает, выглядит и крякает как утка, и провоцируя женщину наконец перейти к конкретике.
– Он стал иногда кричать во сне и еще очень привередлив в еде.
– Да, нарушение сна может быть неврологическим симптомом, – признала я. – Но что же все-таки случилось?
(И почему она не привела ребенка?)
Женщину звали Диной. Ее восьмилетнего сына – Ильей. Дина выучилась на филолога и закончила музыкальную школу. Работала в Пушкинском доме. Когда я бровями изобразила почтительное уважение естественника к питерскому гуманитарному столпу, Дина смущенно улыбнулась: ну, я так, ничего… У меня там и отец работает, и дедушка работал… – и назвала фамилию своих предков, которая даже мне была смутно знакома.
После рождения Ильи, который всегда много болел и нуждался в подробном лечении и тщательном уходе, Дина сидит дома. Ее это совершенно не тяготит: она много читает, любит интеллектуальное кино и домашние цветы, общается с родственниками, друзьями и подругами, посещает одна и с семьей театры, различные выставки, иногда, когда ей «подбрасывают» работу, подрабатывает на дому научным редактором. На лето они обычно ездят отдыхать в Грецию или Испанию на побережье или острова – Илье по здоровью показан морской воздух. Надо сказать, что ее планомерная забота имеет результат – в последние два года, несмотря на школьные нагрузки, Илья болеет значительно меньше. Кроме того, он с четырех с половиной лет посещает музыкальную школу, играет на скрипке и фортепиано, и Дина, имея музыкальное образование, всегда может ему помочь, должным образом проконтролировать и что-то объяснить.
– А кто зарабатывает на все это? – прагматически поинтересовалась я.
– Мой муж, – ответила Дина, и ее милая, слегка извиняющаяся улыбка угасла. «Вот тут, – подумала я. – Вот тут что-то». Возможно, другая женщина. Возможно, ссора между супругами или даже назревающий развод. Может быть, пару раз выяснили отношения на глазах у ребенка. И теперь Дина, вся из себя похожая на теплично-домашнее растение, волнуется за такого же Илью… Поэтому и сына не привела, что он и его болезни тут ни при чем.
Муж Жора (самоназвание? Трудно представить себе, чтобы жена придумала так его называть) – бизнесмен, несколько старше Дины. Приехал откуда-то из глубинки, окончил в Ленинграде Лесотехническую академию. С Диной познакомился на какой-то домашней художественной вечеринке, на которую попал совершенно случайно – по иронии судьбы его привела туда его тогдашняя девушка. Влюбился, долго, почти два года ухаживал. Сейчас у него производство, фабрика, что-то, связанное с обработкой древесины.
– У нас с мужем прекрасные отношения, – опровергая все мои построения, сказала Дина. – Мы уважаем друг друга и многое делаем всей семьей. И вот…
Я поняла, что она наконец подошла к сути проблемы, и кивнула:
– И вот?..
– Поскольку здоровье Ильи в этом году стало получше, Жора захотел, чтобы мы летом на месяц съездили к нему на родину, в Пермскую область – там у него мать, сестра с семьей. Мать раньше иногда приезжала к нам, но сейчас она болеет, у нее плохо с ногами, ей тяжело ходить, но хочется повидать единственного внука (у ее старшей дочери две девочки). Что же, я понимала, что для мужа это важно. И мы поехали…
– До этого вы бывали в родном Жорином городке?
– Да, один раз, сразу как мы поженились, десять лет назад, на рубеже веков. Тогда я была в ужасе и сказала, что никогда больше сюда не приеду. Жора вполне с пониманием отнесся и иногда ездил на родину в одиночку – у него там даже какие-то деловые интересы есть, про древесину.
– А теперь?
– Теперь, вы знаете, мне показалось, что там лучше стало. Новые дома в центре появились, дороги стали поровнее, в магазинах то же, что и везде… Но все равно… Там река есть. Красивая, хотя течение быстрое и купаться опасно. Берег у нее такой обрывистый, а внизу – что-то вроде пляжа. Там местная молодежь и семьи гуляют, костры разводят, шашлыки жарят. И мы тоже там гуляли, больше-то негде. Илья обычно шел впереди, что-то собирал, мы с мужем сзади. И вот однажды…
Тут по почти не изменившемуся лицу Дины внезапно потекли слезы. Я решила, что Илья чуть не утонул в быстрой и опасной реке.
– Мальчик, младше Ильи годами, но сильный и крепкий, вдруг выскочил откуда-то. И что-то там у них мгновенно произошло. Едва ли они успели даже двумя фразами обменяться. А я вообще не успела сообразить, что происходит, когда он Илью сначала толкнул, а потом ударил. По голове. Илья упал, и тот на него сверху как коршун набросился… Я побежала, споткнулась о какую-то железку (там на берегу много железа накидано), упала, вскочила, добежала до них, схватила этого мальчишку… Екатерина Вадимовна, поверьте, мне так страшно и мерзко теперь, но я должна это сказать: я там первый раз в жизни вдруг почувствовала в себе… такое… я его трясла как тряпку, вопила что-то и… понимаете… я, кажется, готова была по-настоящему ударить… просто бить смертным боем этого чужого ребенка, который, как потом выяснилось, даже и в школу-то еще не ходил… Муж схватил меня, отобрал того мальчика, отвел в сторону, посадил меня на какой-то ящик и сказал строго, как собаке: сидеть! А сам пошел к детям. Илья уже встал с земли. «Ну чего, пацаны? В чем дело-то? – спросил у них Жора, и я услышала в его голосе веселье, смех. Понимаете, то, что только что чуть не свело меня с ума, почти превратило в зверя, его – смешило! – Будете еще драться? Вперед. Только договор – не кусаться и по лицу не бить». Илья замотал головой, мальчишка пробурчал что-то неопределенное… В этот момент с обрыва с шумом спустились две женщины: одна держала на руках младенца, другая – крупную годовалую девочку. Не говоря ни слова, та, которая с младенцем, выдала мальчишке увесистый подзатыльник, потом обратилась к Жоре: «Что, опять мой задирался? Сладу с ним нет, бандюга растет! Простите уж меня, Христа ради, не уследила, пока с коляской шкандыбалась… Ваш-то цел?» «Без проблем, – улыбнулся мой муж и сделал козу младенцу. – Моему хороший урок. Он старше, должен бы уже и уметь дать отпор, даже если нападают внезапно». Как вы думаете, что было дальше?