– Так было всегда? – спросила я.
– Нет! Конечно, нет!
– Началось где-то два года назад?
– Да… наверное, да…
– Куда делся тот мужчина, который ждал вас каждое утро в длинной черной машине?
Теперь она не заплакала. Ее глаза как-то вдруг оказались сухими, и в глубине их промелькнул помнящийся мне огонек.
Он умер. Сердце, все произошло внезапно, она узнала, примчалась в больницу, но не успела – его уже увезли в морг.
Они познакомились в музее. Каково? Но все прозаичней, чем я подумала, – она работает экскурсоводом.
Он разведен, у него взрослый сын. У нее – благополучная семья, трое детей: пять, семь и десять лет. Дети обожают отца и бабушку (мать отца), которая живет с ними и очень помогает.
Такое у обоих – в первый раз.
(Это правда, я видела, поэтому свидетельствую – такое вообще не часто встречается в этом мире.)
– Что же это с нами случилось, и что нам теперь делать? – растерянно спросила она у него. Он старше, умнее, он должен знать.
– Я не знаю, – сказал он. – Я счастлив уже тем, что ты есть на свете. В моем возрасте и положении я уже и надеяться не мог на такой подарок от мира. Я все сделаю так, как ты решишь. Если ты скажешь, уйду прямо сейчас. Если захочешь, попробую стать отцом твоим детям. И все промежуточные варианты.
Весь первый год она рвалась как птица в силках. Сто раз решала рассказать все мужу, попросить развода. Потом передумывала. Дети? Забрать с собой? Оставить? Поделить? Им не нужен второй отец, у них все хорошо с первым. Особенно старший мальчик – они с отцом обожают друг друга, тот называет его Наследник…
Он ждал, не торопил ее ни словом, ни жестом. Через год она решила: нужно вырастить детей, это и долг, и ее желание. Когда старшему исполнится восемнадцать, она поблагодарит мужа за все и уйдет. Младшие будут решать сами: им предложат все варианты, и в том возрасте они уже смогут самостоятельно навещать отца, мать, бабушку – кого захотят – в любом сочетании.
Он выслушал ее, поцеловал, кивнул головой: «Будет так, как ты хочешь».
Попросил об уступке: я буду отвозить тебя на работу, видеть каждый день, это возможно?
Она согласилась. Она знала о его проблемах с сердцем, но они оба думали, что у них есть еще время.
– Почему я никогда не встречала вас после его смерти? Вы переехали?
– Нет. Просто на метро быстрее добираться. Я стала выходить из дома на полчаса позже.
Самое странное, что у нее все время были спокойные, ровные и позитивные отношения с мужем. За последние два года они стали, пожалуй, даже еще лучше. Он в ее сознании – пострадавшая сторона, она ему сочувствует и, разумеется, ни в чем не обвиняет. Она внимательно и терпеливо ухаживает за слегшей свекровью: она мне так помогала с детьми, теперь, конечно, и я должна… Обвинять в случившемся некого (или уж себя саму) – это она умом понимает сто раз, но эмоционально крайними почему-то оказались дети. Особенно старшие – мальчик и девочка, которым сейчас семнадцать и четырнадцать.
– Я сломала жизнь себе и любимому человеку, чтобы сохранить для своих детей стабильность мира, остаться хорошей матерью. И в результате я получаюсь не мать, а ехидна…
Если я ей скажу, что это нормальная, можно даже сказать, запрограммированная оборотная сторона любой жертвы, – чем ей это поможет? Второй шанс, чтобы применить полученные от меня сведения, ей вряд ли представится…
– Но я могу что-нибудь с этим сделать?
– Для начала перестаньте себя жалеть, – предложила я. – У вас ничего не отняли. Наоборот, вам было послано. В дополнение, в плюс к вашей обычной многодетно-стандартно-благополучной жизни – это-то вы можете понять и оценить? Он-то как раз все прекрасно понимал и открыто вам об этом говорил: «Я и надеяться не мог, что мне еще такое обломится…». Ну да, он был умнее вас, но постарайтесь стать достойной хотя бы его памяти. не будьте дурой. Причем оно было послано не только вам – все, все на этом переходе много лет наблюдали эту вашу картинку, как вы летели к нему в своем зеленом пальто, как он склонялся к вашей руке, и думали о любви. О красивой любви. Не о вас, не о вашем выборе, детях и проблемах, – о себе они думали, о своей жизни и о мире, думали хорошо и красиво, и мир в целом от этого становился чуть-чуть лучше, это-то вы понимаете?
– Кажется, понимаю… – прошептала она. На глазах у нее снова показались слезы. – Мы были вместе шесть лет. Мир становился лучше… То есть дети тут с самого начала вообще ни при чем…
– Ну разумеется! – с облегчением воскликнула я.
Она ушла, шмыгая носом.
Я тут же забыла о ней. Сидела и вспоминала картинку: женщина в зеленом пальто, бегущая через оживленную улицу к ожидающему ее мужчине. Я не знаю, как на самом деле устроен мир (и никто этого не знает), но почему-то уверена: в каких-то его анналах эта картинка сохранилась навечно, как один из ресурсов силы, красоты и любви.
И не говорите ей ничего
– Только у меня к вам просьба: пожалуйста, не говорите мне, что можно родиться слепым или стать парализованным, с детства посвятить себя исключительно монастырскому служению, науке или искусству, всю жизнь перебиваться с хлеба на воду, и при всем том это будет замечательная, всем необходимым и достаточным наполненная жизнь. Я глубоко уважаю людей, прорвавшихся к звездам через заросли терний, но большинство из нас все-таки далеко не они. Я сама пришла к вам в каком-то смысле с банальностью, и если вы, в свою очередь, от них удержитесь, это будет прекрасно.
– Я постараюсь, – честно пообещала я.
Женщина пришла одна. Ее звали Иридой (именно так, здесь нет орфографической ошибки). В ее внешности было что-то мятежное, напоминающее об иллюстрациях к хрестоматии седьмого класса советской школы.
– Если вы попросите ребенка (я имею в виду любого ребенка в возрасте, когда он уже немного владеет карандашом), нарисовать собаку, ничего более не уточняя, он вам ее и нарисует. Это будут разные, но в то же время очень похожие рисунки, и существо на них будет обладать всеми основными признаками «собачности». То же самое получится, если попросить малыша нарисовать березку. Если мы вслух скажем «счастливая женская судьба» – то у нас внутри появятся такие же разнообразные, но в чем-то очень похожие между собой рисунки, растянутые во времени. Даже не рисунки скорее, а комикс. Причем я понимаю, что у жителей Полинезии в этом комиксе будут важные визуальные (но по сути, все равно несущественные) отличия, и потому специально подчеркиваю: говорю о нашей, российской, или, пусть шире, – европейской культуре. Из чего состоит этот комикс? Сначала, конечно, папа-мама-я – счастливая семья, все вместе идут в зоопарк, шарики и мороженое, ребенок держит родителей за руки, а потом папа сажает его на шею, чтобы поверх столпившихся у вольера людей показать ему белых медведей, серого волка или смешную обезьянку. Потом трепетная первая любовь, какие-то выдуманные препятствия и страдания, записки с признаниями, догонялки среди тех самых архетипических березок, восход, закат, его пиджак на ее плечах, молчание красноречивее слов, первый поцелуй. Экзамены, экзамены, экзамены! Веселая и суматошная студенческая жизнь, дружба навсегда, планы, планы, планы, мы перевернем мир, как именно – обсуждается до рассвета… После, на второй-третьей любви – свадьба, свадьба, свадьба! – подвыпившие улыбающиеся друзья, родные, плачущие от счастья, море цветов, белое платье и босоножки на высоченных каблуках, свадебное путешествие в какое-нибудь декоративно-красивое место, опять восходы-закаты… Потом он нежно прикладывает руку к ее животу и говорит: я знаю, это будет сын, мы назовем его Петей, но если будет дочка, то это тоже прекрасно, ты сама придумаешь ей имя. Потом он смотрит, как она кормит Петю в свете ночника, и говорит ей, что она похожа на Мадонну. Еще через некоторое время Петя в первый раз улыбнулся им из колыбели, у нее на глазах выступили слезы, и она сильно сжала руку своего мужчины. Дальше Петя идет первый раз в первый класс, вся семья вместе с младшей сестренкой провожает его, потом они обустраивают новую квартиру, потом у Пети начинается переходный возраст, и она поздним вечером на кухне рыдает на плече мужа: он стал такой чужой! Я не знаю, как с ним разговаривать! Ты мужчина, попробуй ты… Муж растерянно кивает и гладит ее по волосам: все образуется, я в этом возрасте тоже был не подарок… Потом она сажает цветы на даче, муж ремонтирует что-то возле сарая, ее старенькая мать сидит в кресле-качалке на веранде, пьет чай и читает книгу, кудрявая внучка играет в песочнице, выросший Петя привозит продукты, а дочка с друзьями и то и дело меняющимися кавалерами (всех их надо кормить!) приезжает на озеро купаться…
– Мне нравится ваш комикс, – говорю я. – Но будет продолжение?
– Да, – кивает она. – Будет альтернативный вариант, с продолжением. Комикс в нескольких сериях, то есть поколениях. Моя бабушка жила в отстающем нечерноземном колхозе. Это уже картинка, я думаю, вам не надо ее описывать – вы ничего про это на самом деле не знаете, но советские фильмы видели и что-то разоблачительное в перестройку читали. Я видела бабушкину фотографию тех лет. Она не была красивой, но в ней было много молодой жизни. Мужчин в деревне после войны… ну вы сами понимаете. Тогдашний однорукий, контуженный на фронте, глубоко семейный председатель сказал ей (по-доброму сказал, это бабушка всегда подчеркивала): «Марья, у моей жены по женской части здоровья вышла полная отставка. Не могет она ничего. А я, хоть и калека, здоровый еще, с нуждой. Ты меня, конечно, любить не станешь, но ноги-то тебе не трудно раздвинуть? Не задаром. Я тебя с зимы в контору работать возьму и всем твоим трудодней подпишу по чуть-чуть, чтоб незаметно. Если не побрезгуешь, давай тогда по-быстрому (мне еще сегодня на заречное поле надо бы съездить), только у меня, сама видишь, одна рука, так что тебе тут кое-что самой придется…»
Когда мама родилась, председатель бабушке подарил коробку душистого земляничного мыла, им потом вся семья много лет по праздникам мылась. А бабушку три деревни за глаза звали «подтирка председателева», хотя они и были-то вместе всего ничего – раз пять или шесть за все время, так бабушка говорила, и я ей верю. Мама моя всегда умная была и училась хорошо, читать любила. А жена председателя библиотекаршей работала, она как-то маме и говорит: прости меня, Дарья, я понимаю, что никакой вины на тебе, девочке, нет, но не могу я тебя видеть – каждый раз душа злобой переворачивается. Хочешь из колхоза в город уехать? Я мужа заставлю, он тебе бумаги сделает. Бабушка маме сказала: поезжай, здесь тебе жизни не будет, хоть и поневоле, но все одно сгубит она тебя. И по голове ее погладила; мама говорит – чуть не первый раз, когда она материну ласку помнит. Я-то хорошо помню бабушкины руки – скрюченные все, в чешуйках, и четыре ногтя черные. Меня-то она уже много ласкала. А в деревне тогда (правда или неправда) гово