кретной указке способен практически на все «мужское» – прибить полку, прочистить трубу, поменять проводку. Когда я спрашиваю его мнение (раньше я это делала часто, сейчас – почти никогда, не хочу лишний раз заводиться): как ты думаешь, какой стол нам купить на кухню? – он отвечает: какой тебе больше нравится. Если дело касается его самого: какого цвета куртку тебе купить на зиму? – все еще хуже: я предпочел бы остаться в старой, но если это невозможно, то мне все равно. Со мной неизменно вежлив – могу по пальцам пересчитать случаи, когда Игорь повышал голос. Изменений в моей прическе или нарядах не замечает никогда. Если я спрашиваю, отвечает: ты замечательно выглядишь! Порадовать его оригинальной едой, обновкой или любым подарком невозможно. На прямой вопрос: что тебе нужно? – он всегда отвечает: спасибо, ничего! Если я прошу его принять хоть какое-то участие в воспитании сына, он всегда уточняет: «Что ты имеешь в виду конкретно? Что я должен сделать?» Если мне удается уточнить, он в восьмидесяти процентах случаев идет и делает именно это, а в двадцати процентах вежливо отказывается: прости, но этого я делать не буду. Игорь уже давно не проявляет никакой собственной инициативы в плане сексуальных отношений. Но стоит мне хотя бы намекнуть, он немедленно откликается по полной программе. И я никак, никакими способами не могу понять: ему самому это нужно, или это часть его вежливости.
А у меня уже давно сложилось отчетливое ощущение, что я живу в одной квартире с каким-то крупным, прирученным и, в общем-то, полезным животным – например, с лошадью. На ней можно ездить, что-то возить, она незаменима при вспашке поля и огорода. За ней можно ухаживать, кормить, чистить скребком, убирать стойло. Она никогда не предъявит хозяину претензий. При наличии желания с лошадью можно поговорить (если не ждать внятного ответа), приласкаться, даже как-то поиграть немного (хотя со взрослыми лошадьми это затруднительно, конечно). Ее нельзя сводить в театр, но можно на речку или погулять по полям. Но нет никаких, абсолютно никаких шансов, что однажды лошадь скажет человеку: ну что, хозяин, мне кажется, пора уже пахать! Что ты себе думаешь? Давай-ка завтра с утречка и начнем!
Я понимаю, что лошади – отличные животные, красивые и сильные. Но я никогда не хотела завести себе лошадь. А сейчас я вижу, что сын прямо на глазах становится вот ровно таким же – берет носки с той же полки, вежливо здоровается со мной утром и, если ему сказать, всегда принесет картошки или вынесет мусор. Перестал ходить со мной в музеи, театры, хотя раньше любил. Не читает, даже телевизор не смотрит, помыться надо уговаривать. Школа, компьютер…
Я бесконечно устала от всего этого; иногда я просто представляю в красках, как вот я иду и расшибаю себе голову об стенку. И испытываю облегчение. Что мне делать? Я вообще могу здесь что-нибудь сделать?
Я ошиблась. Она хотела не только пожаловаться, но и действительно что-то изменить.
– Может быть, Игорь в принципе не из тех людей, которые проявляют инициативу, креативность?
– Ничего подобного. Он на работе – изобретатель, причем, судя по отзывам коллег, очень эффективный. Он любит «Формулу 1». Недавно они с друзьями сорганизовались и ездили в Сочи на двух машинах – смотреть эту самую «Формулу». Игорь был заводилой всего.
– Приходите вместе с Игорем.
У меня была гипотеза, что он и не подозревает о ее чувствах. Она расскажет о них ему в моем поле, и что-то изменится. Я опять ошиблась.
Игорь покачал крупной, лохматой головой:
– Я знаю. И мне искренне жаль. Я стараюсь избегать конфликтов. Но я ничего не могу и даже не хочу менять. Я долго жил один и привык обходиться малым в бытовом смысле. Я не могу даже изобразить, что мне есть какое-то дело до способа приготовления котлет, цвета занавесок или рисунка на дверцах раздвижного шкафа. Мне глубоко безразлично даже само их наличие. Если дверца вывалилась, я могу поставить ее на место (а могу и просто прислонить к стенке). Если котлеты не удались, я легко могу поесть пельменей – я их люблю и слежу, чтобы они всегда были в морозилке. Любой музей или спектакль кажется мне выморочным по сравнению с туманом, поднимающимся над рекой утром. В театре я способен только два с половиной часа следить, как поднимается пыль, когда балерины прыгают по сцене, и прикидывать, как устроена схема работы софитов и подъема декораций.
– Зачем вы женились?
– Я влюбился, – улыбка у Игоря была очень обаятельная и какая-то слегка «ретро», так улыбались на иллюстрациях к книгам шестидесятых годов прошлого века. – Анюта как будто ответила мне взаимностью, мы стали близки, и я полагал, что теперь я должен сделать предложение, ведь все совпало… Вы полагаете, я ошибался?
– Не знаю, – честно сказала я. – Но в результате у нее в хозяйстве действительно не муж, а лошадь.
– Лошадь можно просто прогнать, – грустно сказал Игорь и добавил: – Мне жаль.
– Теперь приходите с сыном, – сказала я Анне.
Подросток, услышав про лошадь, хохотал как безумный.
– Точно! Точно! Именно лошадь! Иногда мне кажется, что мать отца прямо на уздечке в кино водит!
– У него есть работа, изобретательство. А у тебя?
– Я учусь, на теннис хожу… – неуверенно. Неглуп, понимает.
– Хочешь уметь радоваться шмоткам, кайфной еде, красивому дому, саду, спектаклям, большому миру вообще?
– Да, – твердо. – Хочу.
– Только мать, – также твердо говорю я. – И прямо сейчас. Потом – поздно.
– Ничего, – сказала я. – По поводу Игоря ничего сделать не можете. Вы его уже таким взяли, и, если он за пятнадцать лет не изменился, вряд ли изменится теперь. Но с сыном еще можно попытаться.
– Что мне делать? – торопливо спросила Анна. – Я предлагаю, он уже не соглашается.
– Значит, быстро-быстро пойдете навстречу. У вас еще есть шанс и немножко времени встретиться. Что там? Компьютерные игры? Музыка? Однозначно отношения в группе. Идите туда. Интересуйтесь. Через «не могу». Если встретитесь, сможете куда-нибудь пойти вместе и по вашему выбору, без уздечки.
Она пришла через год. Смотрела странно – грустно-умоляюще.
– Ничего не вышло? – предположила я.
– Нет, наоборот. Мы с сыном теперь друзья. Раз в неделю ходим вместе в какое-нибудь национальное кафе (столько интересного уже перепробовали!), слушаем русский рэп (знаете, такие неглупые мальчики попадаются!), катаемся на больших самокатах и еще думаем заняться картингом…
– И?..
– Вы тогда сказали… я все время думаю… может быть, если я тоже пойду ему навстречу…
– Займетесь техническим изобретательством? Освоите рыбалку нахлестом? Выучите пилотов «Формулы 1»? И тогда удастся получить его совет по поводу занавесок?
– Вы думаете, все равно не выйдет?
– Ну, вы можете попытаться… – я без всякого энтузиазма пожала плечами.
– Да, – твердо сказала она. – Я должна!
Нос выпятился вперед, в глазах отразилось небо, а я наконец-то поняла, почему он в нее когда-то влюбился.
– Исполать! – пожелала я.
Она ушла. Кажется, Игоря ждет много интересного.
«Как много, представьте себе, доброты…»
Она не выглядела опечаленной, не ломала пальцы и не комкала в них носовой платок. Вошла, села, спокойно сложила руки на коленях. В глазах нет готовности заплакать, под глазами – никаких черных кругов. И я, со всем своим опытом, ее состояния не «прочитала» совершенно. Впрочем, женщина по имени Надежда, вошедшая ко мне в кабинет, и вправду не грустила и не расстраивалась. Она была в отчаянии.
– Вы знаете, что такое болезнь Янского-Бильшовского? – ровно спросила женщина.
– Не-а, – довольно легкомысленно отозвалась я. – Ни разу не слышала. У меня, к сожалению, нет базового медицинского образования. Это что-то редкое?
– Да, редкое.
Она замолчала. И молчала долго. И я наконец увидела ее глаза – прогоревшие угли, залитые холодной водой.
– У кого эта болезнь? – разом подобравшись, спросила я.
– У моего сына.
– Сколько ему лет?
– Через месяц исполнится четыре года.
(««Исполнится» сказано утвердительно – стало быть, он не умирает прямо сейчас», – с некоторым облегчением подумала я.)
– Что такое эта болезнь? Ну, по сути?
– Нейрональный цероид-липофусциноз, – четко и равнодушно выговорила женщина.
Я попыталась быстренько что-нибудь извлечь из этой абракадабры, опираясь на свое полузабытое биологическое образование. То, что извлеклось, выглядело неутешительно. Нечто нейродегенеративное и, скорее всего, генетическое.
– Тип наследования? – способ взаимодействия с информацией изменился прямо у меня на глазах: сейчас все всё узнают, если захотят, а это может оказаться важным в психологическом плане – кто кого будет винить.
– Аутосомно-рецессивный.
Ага, это значит, что оба родителя являются носителями дефектного гена, и вероятность рождения у них больного ребенка – 25 %. Господи, как же мальчику не повезло!
Я откладываю главный вопрос. И она, кажется, это видит, знает.
– Это лечится?
– Нет.
– Нигде и никак?
– Нигде и никак. Только симптоматически.
– Диагноз когда поставили?
– Только что. Мы в Москву ездили. До этого все сомневались. Думали, может, синдром Веста.
(А вот синдром Веста я знаю – детская злокачественная эпилепсия с постепенно развивающейся умственной отсталостью. Препоганейшая штука.)
– Каков прогноз?
– Абсолютно неблагоприятный.
– Когда? – теперь уж нужно спросить все, а потом буду думать, что с этим делать. Придется что-то соображать. Потому что вопрос «А зачем вы ко мне пришли?» я все равно задать не посмею.
– Вторая декада жизни. От десяти до пятнадцати.
Так. Все еще хуже, чем я подумала. Еще около десяти лет ее ребенок, постепенно теряя человеческий облик, будет в муках умирать у нее на глазах. Сейчас ей на вид лет двадцать семь. Господи.