Рэмка и Валерка сидели в ванной. А в комнате сидела Катина мама. Что она говорила Валеркиным родителям, мальчишки не слышали. Лишь когда Катина мама уходила, до них отчетливо донеслась ее фраза:
— Имейте в виду, это всё улица. Вы еще будете проливать горькие слезы.
Валерка выкрутил лампочку в ванной. Он поступил осмотрительно, потому что в коридоре раздались шаги отца, затем послышался стук в дверь.
— Валерий, открой.
— Не могу, — сказал Валерка, — мы карточки печатаем.
— Хорошо, — сказал отец, с многозначительной интонацией: — Когда кончишь печатать, зайди ко мне.
— Хорошо, — откликнулся Валерка.
Рэмка молчал — чего ж тут хорошего. И еще не известно, в какую квартиру пошла Катина мама, — в свою или в Рэмкину.
— Что будем делать? — прошептал Валерка, наклоняясь к его уху.
— Терпеть. Тебя первый раз дерут, что ли?
— Да я не о том. — Валерка сдержанно засопел. — Я спрашиваю, — что теперь с Катей делать? Теперь она к нам и близко не подойдет. Давай знаешь что? Давай напишем ей письмо. Ты стихи умеешь сочинять?
— Еще чего? Тебе нужно, сам и сочиняй. Ты влюбленный.
Валерка покорно уселся на край ванны, закатил глаза и зашевелил губами.
— Надо же, — усмехнулся про себя Рэмка. — Я бы ей написал, я бы сочинил: «Повернись пять раз винтом, подавись своим бантом!» — Рэмка засмеялся.
Валерка поерзал на ванне.
— Перестань, с мысли сбиваешь. — Он еще больше закатил глаза. Наконец сказал:
— Вот. Слушай:
Здравствуй, Катя!
Шлем к тебе с приветом
И с поклоном низким до земли.
Мы тебя все время звали Катька,
А теперь вот Катериной назвали́.
Валерка снова наклонился к Рэмкиному уху.
— Это только начало. Самое главное будет дальше.
Рэмка фыркнул.
— Я ей так поклонюсь, что все банты растеряет. Сам можешь кланяться, а меня не припутывай! И вообще стихи твои барахло.
— Ты и таких не можешь, — обиделся Валерка. — Я классик, что ли?
— Не классик, так и не берись.
Валерка вспылил. Он вскочил с ванны и закричал:
— Ты виноват, ты! Ты Катьку за косу схватил…
— Так, значит, — прошипел Рэмка. — Ну и ладно, ну и катись к своей Катерине и кланяйся ей в ножки!
Рэмка в сердцах хлопнул дверью и ушел домой.
Рэмка дал себе слово ни за что не подходить к Валерке первым, не искать примирения, не здороваться даже. Ему казалось, будто отняли у него что-то важное и ценное и отдали другому.
Рэмка сидел на барабане с бронированным кабелем и старался отколупнуть кусочек изоляции. Электрики тянули кабель к исследовательскому институту, а может быть, к новой станции метро; может, к строительству кинотеатра с круговой панорамой. Куда — никто из ребят толком не знал. Кабель был обвит толстой стальной лентой, а сверху еще вымазан буроватой смолой.
«Проколупаю дырочку, тогда Валерка сам ко мне подойдет и прощения попросит», — думал Рэмка, хоть и знал отлично, что кабель не расковырять даже ножом.
Задумает мальчишка: «Если увижу, как падает звезда, будет мне удача». А звезд на небе много. И вдруг одна задрожит, замигает и покатится вниз, прямо в мальчишкину шапку. Нужно только очень хотеть.
Дружили они с первого класса, сказав за сараями клятву «Небо, земля, сталь и честь. Хук».
Последнее слово значило, по-индейски, что сказано все и к сказанному добавить нечего. А слово «любовь» они до сего времени употребляли лишь применительно к котлетам, боксу и компоту.
Рэмка колупал смолу на бронированном кабеле, сосал пальцы, стертые в кровь, и не видел, что его друг Валерка кружит около барабана.
— Рэмка.
Молчание.
— Рэмка, ты что, язык прикусил?
Молчание.
— Рэмка, я знаю, что делать.
— Ну и знай. Я с тобой разговаривать не хочу.
Но слово было сказано.
Валерка тотчас взобрался на барабан, обхватил Рэмку за плечи, пошлепал по спине доброй ладошкой и зашептал на ухо:
— Гипноз нужно…
— Ха-ха! Может быть, ты Кио из цирка позовешь?
— Не прикидывайся. Ты врожденный гипнотизер. Глаза у тебя черные, уши оттопырены, губы тонкие, подбородок, как кирпичина. Все приметы сходятся.
— А у тебя нос кривой и брови разного цвета.
Валерка еще раз шлепнул товарища по спине.
— Плевать на брови! Плевать на стихи. Стихи — ерунда!
Валерка соскочил с барабана, выставил перед собой руку и поднял большой палец.
— Смотри сюда… Концентрируй волю…
«Не можешь без меня, — удовлетворенно подумал Рэмка. — Все кричишь — „я“ да „я“, стихоплет липовый! Вот если бы Катька знала, кто из нас гипнотизер». А вслух Рэмка сказал:
— Последний раз тебе помогаю. Если ничего не получится, больше ко мне не приставай. У меня своих дел много.
Катя сидела у открытого окна, читала «Три мушкетера». «Если бы здесь был хоть один настоящий мушкетер, он, может быть, открыл бы сейчас дверь, взмахнул своей шляпой и сказал вежливо: „Моя шпага к вашим услугам. Я жду приказа…“» Катя глянула в окно. Дворничиха, тетя Настя, раскатывала черный шланг для поливки. Валерка и Рэмка лезли на крышу сарая, как раз напротив ее окна. «Чего это они на крышу лезут? — подумала Катя. — Бездушные у нас мальчишки и некрасивые».
Валерка распоряжался на крыше:
— Сюда давай, здесь ближе. — Он придвинул Рэмку к самому краю и уселся чуть позади него.
— Начинай. Концентрируй волю. Посылай ее короткими импульсами… Я тоже попробую.
— А что посылать? — спросил Рэмка.
— Про меня… Катя, Валерка тебя, значит… — Валерка покраснел. — Сам знаешь, не маленький.
— Любит, что ли?
— Давай «любит», если других слов еще не придумали.
Рэмка протер глаза кулаками, помигал для верности и уставился на Катю.
На Катином виске покачивался светлый пушистый завиток. Лицо у нее было чистое-чистое и задумчивое. На носу веснушки, совсем немного.
«Что они на меня уставились? — подумала Катя. — Может, у меня нос грязный или на щеке пятно? — Она посмотрела в зеркало, поправила волосы, разгладила пальцами воротничок. — Дураки, ничего смешного…» Катя снова принялась читать, но тут во дворе раздался зычный крик:
— Я вам покажу на крышах сидеть!
У сарая стояла дворничиха, размахивала метлой, пытаясь снять с крыши Валерку и Рэмку, как хозяйки снимают паутину с карнизов.
— Козлы окаянные! — поносила она мальчишек. — Мало вам ровного места? Пошли, пошли!
Мальчишки, не отрывая глаз от Кати, сдвинулись с края крыши на середину.
Дворничиха погрозила им метлой, пообещала надрать уши, когда они спустятся на землю, и вернулась к своему шлангу. Дворничиха была старая и добрая. Со шлангом она обращалась, как с живым существом. Шланг бился у нее в руках, вздрагивал от напряжения. Дворничиха поглядывала на него с опаской.
Катя высунулась из окна. Она никак не могла понять, почему мальчишки так упорно смотрят на нее.
Валерка шептал Рэмке на ухо:
— Еще парочку импульсов. Видишь, она уже на нас смотрит. Видишь, лоб нахмурила. Только бы не уснула от гипноза!.. Катя! — закричал он во весь голос.
Дворничиха испуганно обернулась. Тугая струя воды ударила Валерке в лицо и опрокинула его навзничь.
— Ап… Ап… Что за шутки! — завопил Валерка и с треском провалился сквозь крышу.
Он упал сначала на какие-то мешки, скатился с них во что-то мягкое, и оно сразу же набилось ему в нос, рот, глаза и уши.
— Аа-ап… — Валерка не успел чихнуть — сверху на него шлепнулся Рэмка, и Валерка зарылся головой в тонкий летучий порошок.
— Апчхи!!! Осторожнее! Это ведь я. Чего ты на меня скачешь?
— А ты не лягайся! Я от твоего гипноза ослеп совсем, ничего не вижу…
Сверху на ребят падали струйки воды. Порошок, в который они упали, стал липким и скользким.
— Вылезайте, — раздался над ними испуганный голос дворничихи. — Не убились?.. — Она взяла их за воротники, помогла встать.
Рэмка кубарем вывалился из сарая.
— Ослеп! — закричал он. — Ой, мамочка!
Дворничиха наклонилась к нему, причитая участливо:
— Что ты, родимый!.. Ну не вой так, сердце надсадишь…
— Ничего он не ослеп, — услышал Рэмка Валеркин голос. — Это ему цементом глаза залепило. Полейте ему на лицо из кишки.
Рэмка с помощью дворничихи промыл глаза и глянул на Валерку. Валеркина рубаха превратилась в грязно-зеленый панцирь, на брюки налипли комья цемента, а волосы стояли сосульками, быстро сохли на солнце и превращались в бетон. Рэмка схватился за голову; его волосы уже почти совсем сбетонировались.
— Ой, Валерка, — снова закричал он, — теперь нас наголо побреют!..
— Козлы… — топнула ногой дворничиха и потянулась за метлой. — Крыши ломать!?.
— Бежим! — крикнул Рэмка.
Катя смотрела на них из своего окошка и хохотала, прикрыв рот книгой.
— Все кончено, — всхлипнул Валерка на лестнице. — Она смеется над нами!..
Небо над головой голубое без конца и края. Если смотреть на него и задавать себе серьезный вопрос: «Что было бы, если бы меня не было?» — то можно сойти с ума. А небо все равно голубое, и кому какое дело, кроме ученых, что его тепло, его чистота состоят из бурь, гроз, электрических разрядов и черного холода.
Валерка и Рэмка лежали на траве в молодом парке. Над их головами покачивался парашют.
— Я читал, это дело без страданий не бывает, — жаловался Валерка. — Теперь я вроде как убитый. Ничто меня не спасет… Рэмка, сбегай за мороженым.
Рэмка не шелохнулся.
Валерка лег на бок, облизал пересохшие губы. Ему было приятно страдать. Никто его не понимает, никто не жалеет, даже лучший друг Рэмка. А она, может быть, до сих пор заливается. А может быть, ходит по двору одиноко и у всех спрашивает: «Куда это он подевался? Такой был хороший мальчик, храбрый и сильный. Не то что его черноглазый товарищ Рэмка».
Рэмка тоже думал о Кате. Думать о ней было приятно и немного странно, ведь не он все-таки, а Валерка влюблен в Катю. Ну и пусть. Он думает о ней просто так.