— Борька, я не вернусь домой, — сказал он, уходя, вездесущему Брысю. — Отца у меня больше нет. Мы с ним живем в разное время.
«Дорогу!.. Дорогу!..» — последний раз прокричала «Скорая помощь» и, не сбавляя скорости, скрылась за поворотом…
В квартире было темно. Борька толкался во все комнаты. Никого!.. Только в самой последней, у Крупицыных, дверь отворилась.
Какая это комната! Пол блестит. Вещи нарядные, как невесты. Пепельница в кружевах! Диван без морщинки. Радугой сверкают подушки. В комнате слегка пахнет нафталином. Крупицын-старший не признавал легкомысленных запахов.
Борька перешагнул узкую прихожую и замер на пороге. У туалета сидел Женька. Он развалился на стуле, курил сигарету и, оттопырив нижнюю губу, потягивал что-то из рюмки. Он не морщился, не закусывал. Он только смотрел в зеркало и принимал красивые позы. На Женьке была удивительная рубаха. А к верхней челюсти он приладил золотистую обертку от шоколадной медали.
Борька оторопел.
— Что это на тебе?
На Женькиной рубашке пестрели этикетки отелей, вин, проспекты туристских фирм и авиакомпаний.
Женька надменно повел глазом, налил из графина в рюмку и пыхнул дымом прямо Борьке в лицо.
— Алоха!..
Борька подозрительно понюхал графин. Пахло водопроводом.
— Чего ты воду из рюмки пьешь, — стакана нет?
Женька величественно поднял руку.
— Что понимаешь ты, зародыш атомного века? Я репетирую роскошную жизнь. Сто второй этаж. Электрифицированная пещера. Синкопы и ритмы. — Женька стрельнул окурком в ковер и тут же побежал поднимать его. Он сдул пепел с диванных подушек.
— Видал того парня? Вот это работа. Утром в порт иностранец пришел, — он оттянул на животе рубашку. — И вот, пожалуйста. Прямо с тела взяли…
— Скажу твоему батьке, что куришь.
— Кончай, Брысь, не скажешь. У тебя Володькино воспитание. А если и скажешь, наплевать. Во мне бунтует эпидермис! — Женька засмеялся и опрокинул в рот еще одну рюмку.
В эту минуту в прихожей заголосил звонок, и Женька бросился открывать дверь. В квартиру вошел долговязый парень. В синем шерстяном пиджаке с искрой.
Следом за долговязым неуклюже протиснулся Глеб. Под мышкой у него торчали задушенный батон и большой пакет колбасы.
Долговязый заботливо поправил на Женьке рубашку и, кивнул на Глеба, спросил:
— Кто этот экскаватор?
— Сосед, — преданно хихикнул Женька.
Долговязый подошел к Глебу, пощупал пакет с колбасой, потянул носом и прищелкнул языком.
— Кажется, не плохая жвачка в наличии. Составим ансамбль. — Он вытащил из кармана десятку и протянул ее Женьке:
— Женя, друг, доставь нам удовольствие, сбегай за коньяком.
— Володькиного отца на «Скорой помощи» увезли! — выкрикнул Борька. — Глеб, слышишь?!.
Долговязый посмотрел на него сверху, поднял бровь.
— Преставился, что ли? Ну, и ладно. Одним больше, одним меньше.
У Борьки вдруг защипало в носу, словно он понюхал нашатыря.
Глеб свободной рукой отбросил Женьку от двери, сунул Борьке пакет и медленно взял парня за лацканы.
Синий с металлическим блеском пиджак жалобно затрещал.
— Осторожно! — взвизгнул долговязый. — Я одет…
— Это тебе только кажется, — сквозь зубы проговорил Глеб, открыл дверь, выбросил долговязого на площадку.
— Брысь, в какую больницу Глухова увезли? — спросил он.
— Не знаю…
Соседи возвращались домой кто когда. Женщины прямо с работы бежали по магазинам. Они приходили нагруженные кошелками и пакетами. Мужчины работали далеко от дома и являлись позже.
Борькино известие соседи восприняли довольно вяло.
— Достукался, — сказала Марья Ильинична и принялась налаживать мясорубку.
— Хоть бы его тряхнуло как следует; может, за ум возьмется наконец, — ворчала она, пропуская мясо для фрикаделек.
Крупицын резко заметил:
— Следовало ожидать. Насчет одумается — напрасные мысли. Организм уже привык к потреблению. Теперь никакими лекарствами не вылечишь, разве гипнозом только.
— Ты не рассуждай, — торопила его жена. — Это не наше дело. Нам еще по магазинам пройтись нужно.
Борька сидел в закутке и удивлялся: известие, которое он принес, почему-то не вызвало у соседей скорби.
Мимо него, опустив голову, прошел Глеб.
— Скончался, — сказал Глеб просто.
Соседи замолчали. Они смотрели на Глеба, словно он был виноват в этой смерти. Глеб отворачивался. Шея его наливалась багровым цветом.
— Умер… Я в больницу ходил.
Из углов, из щелей выползла тишина, заполнила кухню, повисла на занавесках и на клейких ленточках-мухоловках.
— Вот так эпидермис! — вдруг выкрикнул Женька.
Все повернулись к нему.
Крупицын схватил сына за ворот и вытолкнул его на середину кухни.
— Щенок! — закричал он впервые на людях. — Второгодник! Я для тебя стараюсь. Я для тебя в своем институте место хлопочу, чтоб ты интеллигентным человеком стал. Я по ночам не сплю, технику изучаю, чтоб тебя в люди вывести… — Крупицын закашлялся.
Марья Ильинична протянула ему стакан с водой.
— Ты и в могилу сойдешь, чтоб сынку на том свете местечко приличное подыскать.
— А вас не спрашивают, — ввязалась Женькина мать. — Евгений, марш в комнату!
Она втолкнула Женьку в комнату, грозно посмотрела на мужа и хлопнула дверью.
— А с Володькой-то как же теперь? — спросил Глеб. — Володька-то…
Марья Ильинична опять взялась за мясорубку.
— Володька не пропадет. Как ему пропасть, когда мы кругом, люди. Володька человеком станет. Нельзя ему иначе… Не позволю! — и она повернула ручку с такой силой, словно в шнеке застряла кость.
— Ты, Евгений, пойми, — говорил Крупицын сыну, укладываясь в постель. — Ты теперь взрослым становишься. Ты теперь в глубину должен глядеть. Мы не вечные с мамой. Старайся человеком себя показать, солидность свою…
В комнате рядом шел разговор.
— Слушай, — говорил Марье Ильиничне муж. — А если его ко мне на стройку. Как ты думаешь?.
Марья Ильинична не ответила. Она вспоминала, как муж привел ее сюда в эту комнату, когда они поженились, как радовалась она своему углу. В двадцать шестом родился Сашка, их единственный сын. А в сорок пятом он погиб в Германии. Марья Ильинична вытерла глаза уголком наволочки.
— Пусть он сам решит, — сказала она, вздохнув.
За стеной, свернувшись калачиком, лежал Борька Брысь. Он отыскивал слова, чтоб утешить Володьку, когда он вернется. Утешения должны быть скупыми, как на войне. Борька морщил лоб, сжимал кулаки и бормотал сурово:
— Ты это… Вот… Значит, брось…
А в первой от входных дверей комнате, заваленной рулонами чертежной бумаги, гирями, гантелями, неглажеными рубахами и пестрыми сувенирами с далеких морей, ворочался Глеб.
За окном урчала очистная машина. На соседней улице ремонтировали трамвайный путь. Звякали гаечные ключи и жужжала сварка. Ночные звуки успокаивают людей. Они как мост между зорями.
Хоронил Глухова Адмиралтейский завод. Шли за гробом сварщики, клепальщики, монтажники, разметчики, кузнецы и электрики. Шли товарищи, которых он предал.
С печальным укором играла музыка.
На полу в комнате Глухова валялись скомканные грамоты. Мутная лампочка криво висела на пересохшем шнуре. Табачный дым осел по углам паутиною. Казалось, сам воздух сгустился в тенета и липнет к щекам.
Марья Ильинична распахнула окно. Она принесла ведро воды, тряпку и щелок. Вместе с ней пришла и другая соседка — мать Борьки Брыся. Они отмывали грязь, оставшуюся после Глухова.
Борькина мать покрыла стол своей старенькой скатеркой. Марья Ильинична поставила вазу с ромашками:
…Володька воротился из похода в середине дня. Он шел и насвистывал. Щеки его шелушились от солнца.
На школьном крыльце, на ступеньках, сидел Борька Брысь.
— Ты загорел, — сказал Борька. Больше он ничего не сказал. Но Володька понял: что-то случилось.
Когда они пришли в комнату, Борька тоже ничего не сказал.
В комнате было чисто и очень свежо. Над оттоманкой висел портрет Володькиной матери, а под ним — тщательно разглаженные грамоты, которые Глухов получил в свое время за отличную работу.
— Что это с отцом? Он что, женился тут без меня?
Борька пожал плечами.
— Не знаю… Меня дома не было.
Володька стащил ботинки, поставил натруженные в походе ноги на прохладный пол и улыбнулся.
В комнату просунулась голова Женьки Крупицына.
— Пришел, — сказал Женька, входя. — Да, такое дело…
Борька опустил голову. А Женька вытащил из кармана несколько аккуратно сложенных рублей, сунул их под вазу с ромашками.
— Это тебе. Отдашь когда-нибудь. Ты не очень расстраивайся. У тебя ведь все равно что был батька, что умер. Тебе так даже лучше, пожалуй.
Володька вздрогнул и медленно повернул голову в Борькину сторону. Борька никогда бы не смог соврать товарищу, да и не было в этом надобности.
— Верно, — прошептал он.
Володька сидел не двигаясь. В руке он держал ботинок. Рядом сидел Борька и водил по пыльному ботинку пальцем.
Женька Крупицын сбегал домой, принес шелковую рубашку-безрукавку. Он мигал глазами и выпячивал губы.
— Модерн бобочка, голландская. Только матери моей не скажи… Да брось ты в самом деле. Может, и во мне все нарушено. Меня батька завтра на работу определять поведет, а я ничего, я держусь…
Потом собрались соседи. Они вошли осторожно, стали полукругом у оттоманки.
Володька лежал лицом к стене. Он смотрел на портрет матери. Глаза у матери были ласковые и немного тревожные. Под портретом висели отцовские грамоты.
— Ты не убивайся, сынок, — мягко начала Марья Ильинична. — Мы тут подумали вместе, а ты уж сам решай.
— Хочешь ко мне на стройку, — без обиняков предложил ее муж. — Крупноблочные дома ставить.
— К нам на автобазу, — пробасил отец Борьки, — в моторный цех.
— К нам можно, слесарем-сборщиком, — всхлипнула Борькина мать, не договорила и вышла из комнаты.