му же видом своим мы не очень отличались. Голоса хриплые. А разговоры…
Любка смотрит на нас, бывало, смотрит, потом головой помотает и скажет с укором:
— Глупые вы, как телята.
— А ты умная, почем горшки? — скажет ей Гурька.
Степка — тот промолчит. Только один раз он с Любкой поссорился. Это еще до Алфреда было.
Мы что делали: купались целыми днями, ходили в лес за малиной, по грибы. На сенокосе помогали, на огородах. По вечерам крали яблоки. Дед Улан вывел много сортов: скрыжапель, бельфлер, золотая кандиль, розмарин. У нас для яблок свои названия: белый Фрол, розмария, золотое кадило. Что касается скрыжапели, мне наше название и писать неловко.
Кражу яблок мы не считали воровством. Крали во всех садах, кроме, конечно, колхозного, — там сторож с собакой. И еще мы не трогали яблок в саду у деда Улана. Это до нас было заведено.
Помню, сидели мы на бревнах, яблоки грызли, — до того наелись, что язык во рту будто ошпаренный.
Степка сказал:
— Эх, засадить бы всю землю фруктами, чтобы каждая кочка цвела! Была бы тогда земля веселая, вроде клумбы.
Он размахнулся, кинул яблоко в телеграфный столб. Яблоко разлетелось от удара в разные стороны, как граната.
— Правильно, — сказал Гурька. — Это при коммунизме так будет… — И тоже бросил яблоко в столб и добавил с удивлением: — Лет через двадцать так будет. Везде техника и сплошные сады. Вот черт, красотища будет, — а?
Любка встала тогда и засмеялась. Ковыряет мягкую землю ногой и смеется, только не весело.
— Быстрее бы в нашей деревне клуб построили. Дороги асфальтовые. По вечерам электрические вывески, как северное сияние. Я читала, в будущем вместо деревень построят агрогорода…
— Тебя туда жить не пустят, — сказал кто-то.
Любка посмотрела на нас и сказала грустно:
— Ну и пусть. Вот мне уж как с вами надоело… Я летчицей буду. Леха, это возможно?
Она у меня спросила. Меня Лехой зовут.
Я промолчал, только пожал плечами. Непонятная эта Любка.
Гурька ответил:
— Лети, — говорит, — по ветру. Вон гусиные перья в траве. Вставь их вместо хвоста, чтобы рулить можно было.
Мальчишки захохотали, девчонки некоторые тоже засмеялись.
Мы со Степкой лучше других знали, как тяжело Любке живется. Любкины мать и отец между собой не ладили: скандалили каждый день. Мать отца ухватом из избы вытурит, а он идет с досады в продмаг или в чайную. Потом станет под окнами своей избы и выкрикивает всякую брань. Их и в правление вызывали, штраф накладывали.
Степка сказал:
— Хватить ржать.
Он взял у Любки последнее яблоко, хотел его в столб бросить и не бросил.
Возле столба стоял дед Улан. Он шевелил битые яблоки палкой, тряс бородой. Потом опустился на колени, стал выковыривать из яблок семечки. Крикнул нам:
— Идите подсобляйте… Ишь, сердца у человека нет, сколько фруктов порушил. Жигануть бы ему в кресло-то из берданки.
Мы молчим, помогаем старику семечки выковыривать. Он немного успокоился, посветлел. Говорит:
— Мы их в землю посадим. Под солнышком они как раз поспеют к тому сроку, когда у вас ребятишки народятся.
Девчонки все, как одна, краснеют. Мальчишки отворачиваются.
— Вот у вас, — дед показал на Степку и Любку, — может, сынок будет, Васька. Вы ему яблочко сладкое. Нет на земле фрукта радостнее, чем яблоко.
Любка вскочила, мотнула косами.
— Чтобы я за такого лохматого замуж вышла? Он ведь и слова хорошего сказать не может.
Дед посмотрел на нее, усмехнулся в бороду и пошел. Дед с вересовой палкой ходит — медленно, словно прислушивается к чему-то. Станет на лугу и глядит на цветы, на травы, на солнечные блюдца под деревьями. Он как наш лес: то хмурый, то улыбнется вдруг. И все сам по себе.
Дел Улан ушел.
Степка подождал, пока все успокоятся, и сказал негромко:
— У кого крадем? У себя крадем… — и добавил: — С такими людьми погибель. Все только и смотрят, чего бы в рот запихать, не думают, чего бы посадить.
— А ты?! — вскочила Любка. — Ты сам первый такой. И Гурька такой. И Леха… И все вы.
Ребята загалдели.
Глаза у Любки сузились, как у кошки.
У Степки глаза тоже щелками стали. Губы в комок.
— Замолчите все! — крикнул он. — И ты, Любка!
— А что ты командуешь?! Что вы его слушаете, лохматого! Ты на дворняжку похож!
Степка сощурился еще больше. Мы все подумали, вот он сейчас Любке затрещину отвалит. А Степка вдруг усмехнулся и сказал:
— Ладно, пусть не слушают. Пусть на дворняжку похож… Я теперь, как узнаю, кто по садам шастает, самолично расправляться буду. Все поняли? Имейте в виду.
Гурька тоже сказал:
— Я хоть и не здешний, у меня своего сада нет, но я со Степкой согласен. А на Любку эту я чихать хочу…
Мы все порешили — хватит: сады не для озорства посажены. Тем более, что яблоки во всех садах одинаковые — дед Улан разводил.
Любка от нас откачнулась. Станет в сторонке, смотрит, как танцуют под гармонь взрослые девчата и парни. Нас будто и нет в деревне.
Я все это рассказал, чтобы обрисовать наших ребят. Теперь начинаю про Алфреда.
Приехал он к нам летом. Оказался нашей колхозницы родной внук. Удивительно…
В тот день, когда мы с ним познакомились, нас искусали на речке береговые осы. Степку — в губы и в глаз. У Гурьки оба уха отвисли, как отмороженные, и щека надулась. Меня хуже всех — в язык. Они свои волдыри землей потерли. От земли боль утихает. А язык землей не потрешь.
Возле деревни нас нагнал трактор «Беларусь». За рулем сидел Гурькин дядя.
— Что это вас скривило? — спросил он, сдерживая смех.
— Осы, что, — ответил Гурька.
— Хотите солидолом намажу? — предложил Гурькин дядя.
И тут за нашими спинами кто-то сказал с усмешкой:
— Нужно диметилфтолатом мазаться, тогда не укусят.
Мы обернулись.
У канавы стояла Любка и с нею незнакомый мальчишка в голубой рубашке, в трусиках с ремешком.
— Ишь ты, — сказал Гурькин дядя. — Все знаешь. — Он включил сцепление и попылил к деревне.
А незнакомый мальчишка смеется:
— Шутник этот тракторист.
— Это не тракторист, а главный инженер, — сказал Гурька.
— Хорошо, — сказал мальчишка. — Я же с вами не спорю.
Степка смотрит на них и вдруг ни с того ни с сего берет мальчишку за ворот.
— Слушай ты, Алфред. А если я тебе фотографию помну для знакомства.
Мальчишка покосился на Любку и сказал храбро:
— Не посмеешь. Я французский бокс знаю.
Он выставил перед собой кулаки и заскакал на цыпочках.
Мы с Гурькой ничего не понимаем. Что происходит? Почему Степка на этого Алфреда жмет?
— Потанцуй, потанцуй, Алфред. У меня время есть. Люблю танцы глядеть, — сказал Степка сквозь зубы. — Ну-ка еще какую-нибудь фигуру покажи.
Мальчишка перестал прыгать, но кулаками возле подбородка водит. Степка обошел его кругом. Поинтересовался:
— Что, во французском по уху нельзя?
— Нельзя.
— Ну, так я по-русски… — Степка замахнулся. И тут Любка стала между ними.
— Не смей бить человека, — сказала она. — Отрастил кулачищи.
Тут и Гурька в разговор вступил.
— Ха, — сказал он. — Ты, Любка, задаешься очень. Не понимаю, почему тебе Степка по ушам не надает. Я бы на его месте не Алфреда, а тебя в первую очередь отхлестал.
— Руки коротки, — сказала Любка. Она повела плечом. — Дикари вы. Культуры у вас никакой. И у тебя, Гурька, хоть ты из Ленинграда.
Она кивнула Алфреду, — мол, пойдем, нечего с ними связываться.
А мы еще долго стояли у поскотины, у загородки из жердей, которой деревню обносят, чтобы скотина ночью не вырвалась, не потравила посевы.
Степка шевелил бровью над распухшим глазом. Укушенный, он казался похожим на Чингисхана.
Гурька спросил:
— Чего ты на этого типа полез?
— Не знаю… Не понравилась мне его рожа…
Но, если правду сказать, — Алфред был красивый. Я знаю, — с лица не воду пить. И все-таки хорошо быть красивым. Даже моя родная мать и та говорит мне иногда:
— Ужас, на кого ты похож. Посмотри на себя в зеркало. Боже мой, наказание такое!..
Зачем мне смотреть в зеркало? Пусть Любка на себя в зеркало любуется, она красивая. Я знаю — я похож на отца и горжусь. Мой отец был на фронте. Четыре раза ранен. Шесть орденов у него. А сейчас он председатель нашего колхоза. Хоть и некрасивый.
Под вечер мы снова увидели Любку и Алфреда. Они играли в футбол.
Любка стояла в старых разломанных воротах. Раньше в эти ворота въезжали телеги, потому что за ними была кузница. Теперь кузница новая, в другом месте, кирпичная. А здесь, вокруг закопченного сруба с просевшей крышей, растет крапива — лохматая, злая собачья трава. Говорят, если из крапивы сделать носки, да надеть их на себя, можно вылечиться от ревматизма. Только никто такие носки не вяжет.
Мы, конечно, остановились, любопытства ради. Может, Алфред в футбол играть горазд.
Приготавливался он к удару, как мастер спорта. Положил на мяч камушек для прицела. Разбежался. Бац!.. Ловко, прямо под штангу. Он для этого ботинки надел.
Любка прыг, ноги врозь, и сидит на земле. А мячик далеко за ее спиной, в крапиве.
Алфред смеется:
— Пропустила, иди за мячом.
Любка полезла в крапиву. Посмотрели мы — у нее все ноги и руки в больших красных пупырях. Вся обожженная.
Степка молчит. У Гурьки лицо тоскливое.
— Пошли, раз Любке нравится в крапиву лазать, пусть лазает.
Степка стоит, только зубы сильнее стиснул.
Я подошел к Алфреду.
— Ты зачем над Любкой издеваешься? Нашел себе партнера играть в футбол. Она девчонка.
— Никто над нею не издевается, — ухмыльнулся Алфред. — И не футбол это вовсе, а новая игра — «Сам виноват». Пропустил мяч — полезай в крапиву. Если она возьмет, я в ворота стану. Мне в крапиву лезть придется. Все по-честному.
Алфред разбежался — бац!
Поймала Любка мячик. Прижала к груди и показывает нам язык, словно мы виноваты, что она крапивой ожглась.