— Говори, что у тебя стряслось… — Он увидел лежащего на носилках геодезиста и пробормотал: — Вот тебе на… Ты что же, Павлуха, не мог толком сказать?..
Он открыл задний борт и все говорил, словно хотел оправдаться.
— Я уж возле обогатительной фабрики сообразил. Ну, думаю, у Павлухи что-то стряслось, раз он под машину полез. Вот ведь репа…
Солдаты осторожно поставили носилки в кузов машины, потом погрузили туда инструменты и вещи. Павлуха хотел подсунуть под голову Виктора Николаевича рюкзак, но солдаты подняли носилки, чтобы Виктора Николаевича не трясло на промоинах. Они стояли, широко расставив ноги, а за плечами у них поблескивали боевые карабины.
В городе Виктора Николаевича сдали в больницу.
— Я, Павлуха, того. Я побегу, — сказал лохматый Павлухин сосед. — На фабрике цемент ждут. Ты до поселка на попутке доедешь…
Солдаты помогли Павлухе погрузить прибор и вещи на попутную машину.
— Спасибо вам, — сказал им Павлуха.
— Ладно, парень, шагай… — Солдаты закурили папиросы «Огонек», по четыре копейки пачка, и двинулись своей дорогой.
«Если бы деньги, я бы им „Казбек“ купил», — подумал Павлуха.
Красное солнце висело над трубой плавильного завода. Оно было похоже на факел.
Ученые говорят, что в будущем повесят люди над Севером искусственный электрический огонь, который станет освещать эту стылую землю зимой, даже будет играть по утрам красивые мелодии.
Навстречу неслись машины с грузами. У шлагбаумов перекликались шоферы. Жизнь текла ровно, упруго.
«А Виктору Николаевичу небось уже какаву подают на блюдце, — подумал Павлуха. — Только он ее пить не захочет. Он любит крепкий чай из походного чайника».
В конторе геодезистов толкотня — давали получку. Павлуху пустили без очереди: он устал с дороги, он молодец, он геройский малый. Кассирша отбирала у всех по полтиннику на вкусные вещи для Виктора Николаевича. Все понимали, что незачем они старику, что раздаст он их соседям по палате. Но всем хотелось передать ему привет и много хороших слов. И лучше всего это смогут сделать пустяковые цветы, умытые яблоки и апельсины, которые растут на другой стороне земли и пахнут жаркими ветрами.
Павлуха стащил свои сапоги.
— Вот, — сказал он. — От меня это Виктору Николаевичу. Они ему впору будут.
Кассирша вылезла из-за стола, даже не задвинув ящик с деньгами.
— Соскочило у парня, — сказала она. — Ты бы ему еще портянки завернул для комплекта.
Геодезисты засмеялись.
— Он их в больнице на тумбочку поставит…
Павлуха растерялся.
— Он ведь в больнице временно. Он не захочет там долго лежать. Чего вы смеетесь?..
Геодезисты взяли его под мышки, вставили в сапоги и подтолкнули к столу. Павлуха получил деньги: и полевые, и суточные, и зарплату. Как и со всех, кассирша высчитала у него на подарок Виктору Николаевичу.
Павлуха не пошел к себе в общежитие. Он направился к Роману. Ему казалось, что люди не принимают его всерьез. Им бы только шутить и смеяться. Им не понять. Павлуха отдает долги! Вон у него сколько денег: «Мамке пошлю, Роману за питание отдам… Кому еще?..»
Роман встретил Павлуху шумно. В комнате было много народа. Все сидели за столом и громко разговаривали. Здесь была Зина, Игорь и другие ребята.
— Здорово, Павлуха! — Роман стиснул его за плечи и подтащил к дивану. — Ты посмотри…
На диване в пеленках лежал человек, крошечный, с наморщенным лбом и туманными синими глазами. Человечек месил воздух красными пятками, красными кулачками и показывал мягкие десны.
— Мальчишка небось?
— Парень по всем категориям. Посмотри.
Павлуха сконфузился. Аня засмеялась. Она была худенькая и очень легкая. Казалось, что Анино платье надето на невесомое существо, которое бьется и вздрагивает от радости и движется, движется…
— Поздравляю, — сказал Павлуха, стыдясь этого звучного слова. — Я тогда после зайду… Я неумытый.
— Ты что, штрейкбрехер? — сказал Роман. — Садись, выпьем за сына. — Роман подтащил Павлуху к столу, налил ему в стакан желтенького сладкого вина. — Давай… Ап!
Павлуха выпил, облизал губы.
Парни и девчата за столом хвалили малыша, смеялись над Романом. А тот, не зная куда себя деть, ухмылялся и хвастал:
— Телом весь в меня, а характером в Аню. Спокойный, порядок понимает, кричит только по закону, когда есть захочет и когда мокрый.
Зина жевала конфеты и смеялась. Игорь разглаживал ногтем серебристые обертки, которые она бросала в блюдце, и складывал их одна на другую, ровно-ровно, край в край.
— Мне из больницы звонили, — сказал он шепотом. — Ты, Павлуха, молодец.
В углу стоял трехколесный велосипед, обвешанный пакетами и погремушками.
«Подарки, — сообразил Павлуха. — Смехота: только родился — и уже подарки. За что?»
Павлуха сунул руку в карман, нащупал там пачку денег и снова принялся считать: «Мамке тридцать рублей, себе на полмесяца, Роману за пропитание…» — Он посмотрел на Романа.
Роман был громадным, веселым, счастливым.
— Ешь, Павлуха, — говорил он. — Рубай колбасу, сыр голландский, шпроты. Закусывай. У меня сын…
«Не возьмет, — тоскливо подумал Павлуха. — Еще даст по шее, пожалуй».
Павлуха вытащил руку из кармана, слез со стула на пол. Он снял свои сапоги, потом прошел босиком к велосипеду и поставил их там.
— Это хорошие сапоги, — сказал он. — Рыбацкие. Это от меня… Пускай носит…
Дубравка
Дубравка сидела на камне, обхватив мокрые колени руками… Море напоминало громадную синюю раковину. Горизонт далеко-далеко: видны самые дальние корабли. Они словно поднимаются над водой и медленно тают в прозрачном воздухе.
Камень давно оторвался от берега, сжился с волнами, с их беспокойным характером и, мокрый от брызг, сам блестел, как волна. Камень был ее другом.
На берегу у самой воды бродили мальчишки. Зевали от жары и безделья.
— Смотрите, какое облако! Это волна хлестнула до самого неба и оставила там свою гриву.
— Дура, — скажут они и добавят: — Поди проветрись.
Мальчишки — враги.
Еще недавно Дубравка гоняла с мальчишками обшарпанный мячик, ходила в горы за кизилом и дикой сливой, лазала с ними на заборы открытых кинотеатров, чтобы бесплатно посмотреть новый фильм. Потом ей стало скучно.
— Вот тебе рыбий хвост, будешь русалкой, — говорили мальчишки.
— Бессовестные обормоты, — говорила Дубравка. А почему бессовестные, и сама не могла понять.
В начале лета Дубравка записалась в драматический кружок старших школьников. Ее не хотели принимать. Староста сказал:
— Разве ты сможешь осмыслить высокую философию Гамлета? Ты еще недоразвитая.
Руководитель кружка, старый седой человек с очень чистыми сухими руками, усмехнулся.
— Гамлета мы ставить не будем. Его смогли одолеть только два великих артиста: Эдмунд Кин и Василий Качалов. Не нужно смешить людей.
Старшеклассникам всегда кажется, что они умнее всех. Они возмущались, доказывали, что Гамлет для них прост, как мычание. Перессорились между собой, а на следующий день согласились ставить «Снежную королеву».
Роль Маленькой разбойницы досталась Дубравке.
Потом все начали влюбляться. Мальчишки писали девчонкам записки. Девчонки жеманно щурились, поводили плечами и неестественно хохотали по самому пустячному поводу.
Мальчишки вели себя шумно, много восклицали. О понятном старались говорить непонятно. Уходя с репетиций, они выжимали стойки на перилах мостов, на гипсовых вазонах с настурциями, толкали девчонок в цветочные клумбы.
Дубравку они заставляли передавать записки и надменно щелкали по затылку.
Сначала Дубравка вела себя смирно, терпела из любопытства, потом начала грубить.
Девчонки говорили, забирая у нее письма:
— Опять послание. Надоело уже… Ты не разворачивала по дороге?
— Я такое барахло не читаю, — отвечала Дубравка.
Она укусила Снежную королеву за палец, когда та погладила ее по щеке.
Как-то Дубравка взяла тетрадь, переписала в нее аккуратным почерком письмо Татьяны к Онегину и послала в запечатанном конверте самому красивому и самому популярному мальчишке — Ворону Карлу.
На следующий день мальчишки, кто силой, кто хитростью, заставляли девчонок писать всякие фразы — сличали их почерки с письмом. Только у одной девчонки они не проверили почерк, у Дубравки.
Она сидела на стуле перед сценой. Ей хотелось забросать всех этих взрослых мальчишек камнями. Ей хотелось, чтобы взрослые девчонки натыкались на стулья, падали и вывихивали ноги. Она сидела стиснув пальцы, и в глазах ее было презрение.
К Дубравке подошел старый артист. Он положил ей на голову сухую теплую руку.
— Старшие школьники — бездарный возраст, — сказал он, кивнув на сцену. — Им невдомек, что самая прелестная сказка называется «Золушкой».
Он ласково шевелил Дубравкины волосы.
— Ты способная девочка. В тебе есть искренность. Кстати, почему тебя назвали Дубравкой?
— Не знаю…
— Красивое имя… Ты хочешь стать актрисой?
— Не знаю…
— Самая мудрая сказка на свете называется «Голый король». А искусство — это маленький мальчик, который сказал: «А король-то голый!»…. Значит, не знаешь, почему тебя назвали Дубравкой?
— Просто назвали — и всё.
Артист снял свою руку с ее головы и направился к сцене, очень прямой, очень легкий. Дубравке казалось, что под одеждой у него натянуты струны и они тихо звенят, когда он шагает.
После репетиции Дубравка шла позади ребят. Мальчишки еще не угомонились — допытывались, кто отважился послать такое письмо Ворону Карлу. Девчонки отвечали уклончиво, будто знали, да не хотели сказать.
Дубравка забежала вперед, забралась на решетчатый забор санатория. Крикнула с высоты:
— Это письмо написала я!
Снежная королева расхохоталась деревянным смехом.
— Врет, — сказала она.
Дубравка перелезла через забор и еще раз крикнула:
— Глупость вам к лицу. Всем, всем! Вы самый бездарный возраст!