Разбойники и тролли, потеряв свое степенство, полезли на забор. Но у Дубравки были быстрые ноги. Она отлично знала этот сад, принадлежавший санаторию гражданских летчиков.
Вечером она приплыла к своему камню.
Она думала, почему так красива природа. И днем красива, и ночью. И в бурю, и в штиль. Деревья под солнцем и под дождем. Деревья, поломанные ветром. Белые облака, серые облака, тяжелые тучи. Молнии. Горы, которые тяжко гудят в непогоду. А люди красивы, только когда улыбаются, думают и поют песни. И еще, знала Дубравка, что особенно красивыми становятся люди, когда совершают подвиг. Но этого ей не приходилось увидеть еще ни разу.
Волны шли с моря, как упрямые, беспокойные мысли. Они будто хотели сообщить людям тайну, без которой трудно или даже совсем невозможно прожить на свете.
Когда Дубравка вышла на берег, ее окружили мальчишки.
— Эй ты, артистка из погорелого театра!
Дубравка опустилась на теплую гальку.
Один из мальчишек, толстый, с большими кулаками, по прозвищу Утюг, толкнул ее коленом.
— Поднимайся, поговорить нужно.
Дубравка вскочила, ударила Утюга головой в подбородок. Утюг опрокинулся навзничь. Перепрыгнув через него, Дубравка побежала к лестнице.
Мальчишки гнались за ней, как уличные собаки за кошкой.
У морского вокзала беспокойно кружились люди. Они только что сошли с парохода и расспрашивали прохожих, как проехать к санаториям и домам отдыха.
Дубравка подбежала к молодой женщине с желтым кожаным чемоданом.
— Тетенька, можно я постою возле вас?
— Спасибо за честь, — сказала женщина. — Мне очень некогда.
Тут она увидела мальчишек. Мальчишки смотрели на Дубравку хищными глазами и откровенно потирали кулаки. Женщина засмеялась тихонько.
— Трудно тебе живется, я вижу. Ты не бойся, я тебя в обиду не дам.
— Я не боюсь. Просто их больше, — сказала Дубравка. — А вам в какой дом отдыха?
— Мне ни в какой. Я сама по себе.
Свет фонарей падал сверху на волосы женщины, зажигая в них искры. Ее глаза мягко блестели в темноте.
«Ух, какая красивая», — удивилась Дубравка. Она осторожно взяла женщину за руку:
— Вы комнату снимать будете? Пойдемте в наш дом. Мы живем в хорошем месте. Вам понравится, я знаю… Там есть одна свободная комната.
Всю дорогу Дубравка бежала боком. Она смотрела на женщину. В горле у нее пересохло от волнения. Дубравка глотала слюну и все боялась, что женщина сейчас повернется и уйдет в другую сторону и след ее затеряется в узких зеленых улочках.
Она снова тронула женщину за руку.
— Скажите, пожалуйста, как вас зовут?
Так они познакомились: Дубравка и Валентина.
Дом, где жила Дубравка, с одной стороны был похож на кособокую мечеть, с другой — на греческий храм. Были здесь мансарды, мавританские галереи и крепостные башни, украшенные ржавыми флюгерами. Каменные и деревянные лестницы выползали из дома самым неожиданным образом. Одна из них, железная, даже висела в воздухе, как подвесной мост.
Дом покорял курортников своей безудержной фантастичностью. Вокруг него тесно росли кусты и деревья. Цветы пестрели на стенах, как заплаты на штанах каменщика.
Валентина поселилась во втором этаже, в крошечной комнатушке, получив в свое распоряжение железную койку с сеткой, тумбочку, а также сквозной вид из окна на крыши, горы и море.
В небе тарахтел рейсовый вертолет, летающий через перевал в душный областной центр. Ночь стекала с гор, наполняя улицы запахом хвои и горького миндаля.
Внизу, в такой же крошечной комнатушке, на такой же железной кровати лежала Дубравка. Она думала о Валентине. Таких красивых женщин ей еще не приходилось встречать в своей жизни ни разу. Может быть, это сумерки виноваты. Может быть, днем она станет обычной. Вечером люди всегда красивее. Вечером не видны морщины.
Дубравке было душно под простыней. Она встала с постели и, как была в трусиках и майке, полезла на улицу через открытое окно.
— Сломаешь ты себе когда-нибудь голову, — сонно проворчала Дубравкина бабушка. — Куда тебя все время несет?
— Я пойду спать в сад на скамейку, — шепотом ответила Дубравка. — Разве это комната? Здесь кошка и та задохнется.
— Иди. В твоем возрасте скамейки не кажутся жесткими, — сказала бабушка.
Дубравке не спалось. Она смотрела на окно Валентины, все в серебристых лунных потеках. Скамейка качалась на гнилых столбиках-ножках. Дубравка ворочалась с боку на бок. Так и не заснув, она встала и, крадучись, пошла к санаторию учителей.
В большом доме с каменными колоннами, с лестницами и балюстрадами из желтого туфа свет был погашен. В окнах колыхались шелковые занавески. Было похоже, что все отдыхающие сидят и курят назло врачам, и белый дымок клубится возле каждого растворенного настежь окна.
В вестибюле дремала вахтерша, загородив лампу курортной газетой.
У фонтана, который шуршал мягкими струями, жили цветы. Дневные цветы спали, ночные — бодрствовали. Черные бабочки щекотали их хоботками и уносили на крыльях комочки пыльцы.
Дубравка посидела на каменной кладке забора, потом тихо спустилась в сад и, прикрытая кипарисовой тенью, побежала к клумбе с гвоздикой и гладиолусами.
Ночью гладиолусы напоминали балерин. Они будто поднялись на носочки и всплеснули руками.
Дубравка любила гвоздику. Еще давно бабушка сказала ей, что гвоздика — цветок революции.
Дубравка осторожно срывала гвоздику с клумбы. На заборе она перебрала цветы и, спрыгнув на тротуар, пошла к своему дому.
Бензиновый запах осел на асфальт жирным слоем, В гаражах остывали автобусы. Прогулочные катера терлись о причалы белыми боками. В стеклах витрин отражались звезды. Ночь подошла к своей грани. Она еще не начала таять, но уже где-то за горизонтом вызревал первый луч утра.
Во дворе Дубравка столкнулась с мужчиной. Он снимал комнату в Дубравкином доме. У него было двое ребят-малышей. От мужчины пахло рыбой и табаком. Звали его: Петр Петрович.
Дубравка спрятала цветы за спину.
— Я вижу насквозь, — сказал мужчина, — ты от меня ничего не скроешь.
— И не собираюсь… — Дубравка встряхнула букет. — Я нарвала их в санатории учителей.
— Зря, — сказал мужчина. — В городском саду гвоздика крупнее.
Дубравка поднялась по висячей лестнице, с лестницы — на карниз. Мужчина смотрел на нее снизу и попыхивал папиросой.
Ну и пусть смотрит. Дубравка дошла до водосточной трубы и полезла по ней к башенке с флюгером. Еще по одному карнизу она дошла до открытого окна Валентины. Посидела на подоконнике, свесив ноги, посмотрела, как мигает красноватый огонь маяка. Потом влезла в комнату, нащупала на тумбочке стакан, налила в него воды из кувшина и поставила в воду цветы.
Дубравку разбудило солнце.
На мощенной плитняком дорожке двое малышей в красных трусиках с лямками насаживали на прутья апельсинные корки. Малыши били прутьями по подошвам сандалий. Апельсинные корки летели, как желтые ракеты, и мягко шлепались возле коротконогой белой собачонки. У собаки были страшные усы, лохматые брови, борода клином. Звали ее: Кайзер Вильгельм Фердинанд Третий или, попросту, Вилька. Она пыталась ловить апельсинные корки зубами, даже грызла их, на потеху малышам, и морщилась. Потом она поднялась из уютной солнечной лужи под кустом, издала несколько звуков, похожих на кашель, и убежала.
Малышей в красных трусиках звали Сережка и Наташка. Были они близнецами. Когда они ревели, то становились друг к другу спиной, чтобы рев слышался со всех сторон. Дрались плечо к плечу. Засыпали вместе и просыпались одновременно. По очереди они только задавали вопросы.
Дубравка давно уже знала, что единственное спасение от вопросов — вопросы.
— Валентина Григорьевна не выходила?
Брат и сестра переглянулись. Сказали хором:
— Какая?
— Очень красивая. Она комнату в той башне снимает.
Дубравкина бабушка высунулась в окно и позвала Дубравку завтракать.
— Как только она выйдет, — наказала малышам Дубравка, — кричите мне.
Сережка и Наташка важно кивнули.
Не успела Дубравка выпить кружку молока, как во дворе раздался крик:
— Дубравка, она вышла!
Дубравка выглянула в окно.
Посреди двора стояла Валентина. В руке она держала белую пляжную сумку. Платье на ней было тоже белое и узкое, в крупных пунцовых цветах.
Дубравка поперхнулась молоком. Днем Валентина оказалась еще красивее.
Бабушка посмотрела во двор.
— Радуга, — сказала она. — Дай бог, чтоб не мыльный пузырь.
«Радуга, — подумала Дубравка. — Почему нет такого женского имени?» И спросила вдруг:
— Это ты меня Дубравкой назвала? Почему?
— Так, — ответила бабушка.
Во дворе, перед Валентиной, взявшись за руки, стояли Сережка и Наташка.
— Почему вы такая красивая? — спросила Наташка.
— Потому что я мою уши. — Она хотела еще что-то сказать. Но тут из дома вышел мужчина с такими же темными глазами, как у Сережки и Наташки. Он взял малышей за руки.
— Идемте немедленно мыть уши. Я тоже буду мыться душистым мылом.
— Вам это вряд ли поможет, — насмешливо сказала Валентина.
— Спасибо, я буду мыть уши без мыла… — Мужчина улыбнулся и повел ребят к набережной.
Валентина смотрела им вслед, покусывала губы, потом, спохватившись, крикнула:
— Пожалуйста! — и принялась разглядывать дом.
— Нравится? — спросил ее кто-то сверху.
Она подняла голову. На ступеньке висячей лестницы сидела Дубравка.
— Здравствуйте, — сказала Дубравка.
Встав на цыпочки, Валентина пожала Дубравкину руку, крепко, как хорошему, верному товарищу. Потом спросила, махнув сумкой в сторону набережной:
— Кто этот человек?
— Это Сережкин и Наташкин отец. Петр Петрович. Он всегда дразнится. У него не поймешь, когда он говорит серьезно. Он прозвал наш дом Могучая фата-моргана.
— Почему?
— Ему так хочется. Он чудак.
Валентина еще раз оглядела дом.