Главная улица в городке чистая. Вымощена розовым камнем-булыжником. Тротуары из кирпича. Прокаленный кирпич расположен в елочку. Тень от домов, как жидкие чернила, прозрачная.
И по всему городу запах моря.
Свернули к церкви, крашенной от фундамента до крестов серебряной краской.
Вокруг церкви, за железной оградой, разложены на просушку рыбацкие сети.
Мама молчит. Лицо у мамы такое, словно ее обокрали в самый трудный час жизни.
Мальчишка в спортивной куртке идет впереди.
«Мне бы такого брата», — думает Славка. У Славки редкий характер: преимущество не рождает в нем зависти. Он глазеет по сторонам. Ему нравится бело-розовый город. Славка хочет спросить, как зовут мальчишку, но смелости у Славки не хватает; он только шевелит губами. Мама смотрит на него подозрительно.
В маленькой гостинице мест не было.
— Та ж понаехало командировочных, — пела дежурная. — Чего людям дома не можется, так скрозь и едут, и едут…
Мама заплакала.
— Мальчонку-то я бы могла поместить, — извиняясь, пробормотала дежурная. — Я бы его к этому худенькому подложила… — Она ткнула пальцем в тощего близорукого парня. — А тебя же ж мне некуда деть. Женское помещение скрозь мужиками забито…
Мама плакала, уронив голову на руки. Вокруг нее смущенно стояли командировочные в полосатых пижамах. Они утешали маму советами. Они ей сочувствовали. Только мальчишка в голубой куртке сказал прямо:
— Глупости. Было бы из-за чего слезы тратить. Сидите и никуда не трогайтесь. Я найду вам жилище.
Мама послушно кивнула.
Мальчишка подтолкнул Славку к двери.
— Пойдем к моему дядюшке. Он вас приютит.
Славка обрадовался, подумал, что вот и представился замечательный случай.
— Пойдем, — сказал он.
В проулке шагал старик, который подарил Славке гостинец. Он вытягивал шею, словно хотел вылезти из своей новой одежды. Словно она скорлупа. Старик пел:
Задула фуртуна на море.
Ой, люто задула!
Последние слова он пропел так громко, что из-за церковной ограды выскочила старуха в черной клетчатой шали.
— Куда тебя черт тащит?! — закричала она.
Старик остановился, подергал усами.
— Отскочь с моего пути! — сказал он воинственно. — Слышь, отскочь в сторону!
Старуха зашлась от злости.
— Повертывай назад! — бушевала она. — Тут храм, а ты своим винищем весь воздух позаражал!
Старик прикрыл рот рукой.
— Слушай ты, старая птица, — сказал он вдруг дружелюбно, — давай мне три рубля, я тогда обойду церковь хоть вокруг рыбзавода. А не дашь, — он двинулся на старуху, — я прямо в церковь войду и стану там моряцкие песни шуметь.
Старуха сунула ему под нос костлявый кукиш.
— На-кось! — заголосила она. — Умный! За три-то рубля я тебе сама где хочешь спою. Спляшу даже.
— Тогда отскочь, — мрачно заявил старик. — Геть! Не заслоняй мою прямую дорогу!.. — Он отстранил старуху и пошел вдоль ограды, выводя слова своей песни:
Задула фуртуна на море —
Рваные паруса…
— Старое ты будылье! — крикнула старуха. — Рыбий ты караульщик!
Славка заметил, как изменилось лицо мальчишки, дрогнули твердые мальчишкины губы. «Да что с ним?» — подумал Славка.
Мальчишка сказал:
— Беги, зови свою мамашу.
Когда Славка с мамой прибежали, мальчишка в спортивной куртке подошел к старику. Он почтительно поздоровался. Сказал, погодя:
— Дед Власенко, возьмите хороших людей, — им ночевать негде.
Старик даже не обернулся. Махнул рукой, чуть не сбив с головы фуражку.
— Пускай идут… У меня же ж хата обширная. Хата моя под голубой крышей. Весь мир моя хата. Где хочу, там и прилягу.
Мама остановилась, повернула к мальчишке осунувшееся лицо.
— Идите, — сказал мальчишка. — Ну, идите же! Вас человек к себе в дом ведет.
Славка взял маму за руку, и они пошли за стариком.
Старик шагал по шатким деревянным мосткам, мимо садов. Он громко шумел свои песни.
Толкнув локтем калитку, он вошел в небольшой сад. Под деревьями земля черно-синяя. Только возле заборов растет трава.
За деревьями хата. Черепичная крыша у нее набекрень. Вокруг насыпана дорожка из мелких чистых ракушек. У дверей вместо половика старая сеть. Хата похожа на старика — веселая хата.
Старик остановился в садочке и вдруг заорал испуганным голосом:
— Бабка Мария! Чего ж вы сидите? Хата горит!
Низкая крашеная дверь распахнулась. На порог выскочила старушка в переднике. Глаза испуганные. Щурятся. Старик спрятался за дверью и захихикал. Говорит:
— Шутю…
— Чтоб вас, старый козел, — беззлобно проворчала старушка.
Увидела Славку с мамой и всплеснула руками.
— Никак Анна?
— Хиба ж Анна такая? — возразил старик. — Анна покрепче будет. — Потом откашлялся, объяснил солидно: — Это мои знакомцы. Им, Мария, ночевать негде.
Старушка оглядела гостей.
— Здравствуйте, — сказала она. — Проходите, пожалуйста.
Она провела маму и Славку в большую прохладную комнату с крашеным полом.
— Мы вас в зале положим, — говорила она. — Вот тут. Тут воздух свежий. Кровать мягкая и диван новый…
Дед Власенко просунулся в комнату, похвастал:
— Анна мне такой диван бархатный справила, дочка моя.
Старушка нахмурилась.
— Не дышите тут. Людям спать, а вы вином дышите.
— А они, может, кушать хотят, — ехидно сказал старик.
— Нет, что вы, — ответила мама. — Спасибо.
Она села на стул и уставилась в угол, на большую икону, перевитую сухими цветами. Губы у мамы медленно двигались.
Старушка посмотрела на нее удивленно.
— Ты, девка, никак молишься?
Мама вздрогнула.
— Нет, — сказала она. — Что вы…
Старушка пошла к двери тихо, почти бесшумно.
— И то… Без толку молиться, без числа согрешить…
Она положила Славке на плечо мягкую руку, подтолкнула его вон из комнаты.
— Пусть мамка одна побудет. Ступай, хлопец, в кухню.
Славка сам хотел уйти. Он знал: когда у мамы шевелятся губы, — значит, она придумывает гневные фразы, которые с выражением, словно стихи, выскажет при встрече отцу. Славка подумал: «Люди очень любят говорить вслух, но еще больше любят говорить про себя. Про себя они спорят с кем хочешь и всегда побеждают».
На кухне бабка Мария сдержанно и негромко напустилась на старика:
— Василий, сгорят у вас кишки синим огнем.
— Не бухкотите, Мария, — возразил старик. — Я только один килограмм вина выпил и кружку пива. Только глаза залил, а во внутренности даже и не попало.
Старуха вздохнула.
— Глаза, им границы нету. Лучше бы вы, Василий, в домино гуляли. Старый вы теперь для вина человек.
— У меня такое мнение, будто вы меня отпеваете. — Старик подергал сивыми бровями, спросил обиженно: — Мария, я замечаю, вам про дочку мою, Анну, узнать совсем не интересно. Как она в Новороссийске живет. А она, между прочим, вам поклон посылала… — Старик встал из-за стола и поклонился, отведя руку в сторону.
Старуха поджала губы. Потом заговорила тоже с обидой:
— Я у вас про Анну и не желаю сейчас пытать. Вы станете только хвастать зазря и ничего мне толком не объясните.
Старик засопел, словно ему вдруг заложило нос. Он глядел на старуху то сердито, то снисходительно. Потом глаза у него подобрели, в них появились смешливые огоньки, которые побежали по всему лицу, по всем стариковским морщинам.
Поев, старик залез на кровать и затих, выставив бороду вверх, как антенну.
Славка хлебал уху, которую старик Власенко называл щербой. Ел ватрушку, которую бабка Мария называла плачиндой. Было ему тепло и свободно. Славка думал, что больше всего на свете он теперь любит щербу и плачинду.
Бабка Мария убирала посуду.
— Ты, хлопец, не думай на деда, — тихо говорила она разморенному Славке. — Он не какой-нибудь пьяница там, мазурик. Он с шести лет рыбалит. У него аж кости от ревматизма черные. Выпьет килограмм вина для здоровья. Ему, старику, иногда можно.
— А я ведь, Мария, не пьяный, — сказал старик неожиданно ровным и грустным голосом. — Я ведь, Мария, только самую малость, для запаха. Я по другой причине хвораю… Вот ехал на пароходе. На самолете летел. Кругом люди шуршат. Бегут за своим делом. Мне, Мария, вдруг показалось, что ни к чему я уже. Умру, и никто не вздрогнет. Мабуть, Анна, да еще вот вы, Мария Андреевна… Вот я и шумел, прыткость свою показывал. Я ведь теперь, как тот «Шура»… — Старик засмеялся, будто закашлял.
— У нас на рыбзаводе такой буксир имелся. По имени «Шура». Три дня паров набирал, только чтоб загудеть. А гудок у него самый шумный на всем побережье. Как загудит «Шура», аж задрожит весь. Потом три дня набирает паров, чтобы отвалить от пирса. А как уж он по воде ходил, на какой силе, этого и сам бог в свою голову не возьмет. Теперь того «Шуры» нету, теперь он вроде как баржа. А говорят, раньше, в мирное время, лихой буксир был…
Старик повернулся к стене. Спина у него была костлявая и упрямая.
— Не приедет Анна, — грустно забормотал он. — Ненужный я теперь для нее.
Бабка Мария наклонилась над столом. В ее голосе тоже была грусть.
— Не для того она и училась, чтобы без дела к нам ездить. У нее сейчас заботы-то обо всех. Ученая, с нее и спрос велик.
Бабка Мария смотрела в окно, за которым ничего не было.
— Вырастают дети плохие — и думают, что родители в том виноваты. Вырастают дети хорошие — и думают, что родители тут ни при чем…
Славка тоже посмотрел в окно, за которым ничего не было, и уснул. Во сне он увидел ту конечную станцию, где сходятся все пути и дороги. Она выпирала из земли бугром, вся утыканная домами. Топорщились небоскребы, Исаакиевский собор, Кремль, Эйфелева башня — самые красивые сооружения, которые Славке приходилось видеть на картинках. Вокруг стояли поезда, пароходы, самолеты. Они громко трубили. Им не терпелось ехать куда-то дальше.