Вышла Нинка. Ростом не достает до дверной ручки. Лицо — сплошная забота, словно она главная в доме труженица.
— У нас борщ с салом и пирог с судаком, — заявила Нинка.
Васька проглотил слюну и соврал по привычке:
— Спасибо, я недавно обедал.
Нинка дернула хитрым носом.
— Ой, врет, — сказала она.
Женщина проводила Ваську в квартиру. От ее босых ног на полу, подернутом пылью, оставались следы. Пол крашен блестящей краской, следы от этого кажутся влажными.
— Илья Константинович вам все в письме написал, — говорила соседка. — А вот это вам деньги. А вон там кран в кухне и полотенце. Когда умоетесь, приходите борща покушать.
Она ушла, унеся с собой нестерпимо вкусные запахи.
«…Я пробуду в Одессе долго, — писал дядя. — Поживешь один. Питайся в столовой — привыкай. Не хватит денег, — пойди на элеватор к начальнику стройки Александру Степановичу. Короче, побывай у него сразу. Дядя».
На кухне протекает кран. Пустая квартира наполнена этим звуком.
За окном беспредельное небо. Оно утончается к горизонту, словно льется туда, за изгиб земли.
Васька плюнул. Это противоестественно — пустая квартира! Он распахнул окно. Шумно сел на диван.
— Здравствуйте, дядя, я приехал.
«Приехал?» — спросила квартира.
— Ага, — сказал Васька.
«Ага», — сказала квартира.
…Васька растянулся на диване, задрал ногу на ногу.
В дверях появилась соседская Нинка. Она держала сиреневатую сиамскую кошку с голубыми глазами. У кошки были черные уши и черные кончики лап.
Нинке не понравилась Васькина поза.
— Мужики все такие, — сказала она. — Мужики порядка не ценят. Им бы скорее ноги задрать… Идите борщ кушать. — Нинка подтащила Васькин рюкзак в угол. — Я тут за порядком смотрю. Дома ж нельзя — Николай сразу нарушит… Сейчас по всей квартире на горшке ездит.
Кошка полезла с Нинкиных рук на диван.
— У нее есть котята? — спросил Васька.
— Нету, она кусачая. У кусачих кошек котят не бывает… Ее курортники летошним годом у нас оставили. Она ихнюю тетю царапала. Как увидит, так и царапает. Совсем была дурочка.
Ваське не хотелось вставать. Ему хотелось поговорить с Нинкой.
— Не знаешь, скоро дядя приедет?
— Ни-и… — помотала головой Нинка. — Чего ж скоро-то. Он там флотилию получает. Сколько добра погрузить нужно: и снасти, и бочки, и соль, и продукты для плавания, и всякого другого запаса. Пригонят сюда корабли, наберут команды и в Африку побегут за тунцом. И мой батька побежит. И капитан Кузнец. — Нинка уставилась в текучее небо, в темнеющую глубину. — Мужики, они ж не сидят дома. Они же ж морем заговоренные. — Она вздохнула вдруг, прижала кошку к себе. — У нас тут все морем заговоренные… Идемте борща кушать. Остыл, поди.
Отяжелев от борща, Васька пошел в город. Город за зиму не изменился, лишь на главной улице вырос еще один каменный дом — клуб рыбзавода.
На улицах свободно шумели люди. Парни гордились перед девчатами — нарядные, в твердых мичманках. Старухи шли под деревьями — темные, в белых платках. Старики курили возле своих калиток — костлявые, грубошерстные. От девчат распространялся в воздухе запах духов. От парней сигаретами пахнет, дешевым вином. От старух тянет кухней. У стариков самый крепкий дух — смолистый, махорочный, злой. Добродушно посматривают старики. И от всех им почтенье.
Вдоль улиц гулял сладкий ветер. Он приникал в садах к завязям и цветам, как старательный шмель, напитывался нектаром и, охмелевший, толкался по городу.
В темных окнах школы отражается небо. Кажется, что не окна это совсем, а сквозные дыры. Только два окна в первом этаже освещенные. Кто-то играет там на рояле, наверно Сонета.
Васька уцепился руками за выступ стены, стал на цоколь и, подтянувшись, взобрался на подоконник. В пустом классе за роялем сидела Варька. Коса у нее стала еще толще — в руку не заберешь. Варька играла, закусив губу:
— Не получал еще? — сказала она, увидев Ваську. — Тогда проваливай колобком. Зритель нашелся.
— Позлись, позлись, я послушаю, — ответил ей Васька. — Ведь целую зиму не виделись.
Варька встала.
— И до чего же люди говорить любят. — Подошла и резко захлопнула окно.
Васька упал на землю.
— Не ушиблись? — услышал он тихий вопрос.
На дороге стояла Нинка.
— Не знаете, почему Варьку Сонетой зовут? — спросила она. В ее голосе были неодобрение и зависть. — И еще Скарпеной — такая рыба у нас ядовитая. — Нинка пошла вперед, потряхивая косичкой. — Бабка у Сонеты — ведьма. — Нинка остановилась, посмотрела на Ваську как старшая. — Вы не вздумайте в Варьку влюбиться. Она же ж и не заметит.
Васька взял Нинку за плечи.
— Беги домой. Я на элеватор схожу…
Нинка отошла чуть. Глянула на него исподлобья.
— Влюбились?
— Да иди ты, — сказал Васька.
Нинка прыгнула через канаву. Васька смотрел, как пляшет и тает в сумерках ее светлое платье.
Он вышел к лиману. Из темноты от буев бегут разноцветные тропки. Волна дробит их, выносит на берег искрящимся щебнем. Темно.
У деревянного пирса толпятся холодные катера, дубки и фелюги. На рейде колышутся рефрижератор, танкер, самоходная баржа. Отражения сигнальных огней тонут в лимане. Кажется, будто стоят корабли на светящихся тонких столбах, желтых, зеленых и красных…
Славкин отец, Александр Степанович, появился в своей семье вечером. Мама встретила его в большой комнате, которую бабка Мария называет залой. Мама оделась в новое платье. Помада на ее губах бледно-лиловая, с восковым блеском. Глаза скошены к вискам подрисовкой. Причесана мама, словно собралась в театр. Своим видом мама хочет внушить отцу, что она не намерена отказываться от своих привычек. Пусть увидит отец, как странно выглядит она в этом доме, в этом городе, потому что и дом этот и город не для нее.
Вместо приветствия мама сказала:
— Ну?
— Рад тебя видеть, — сказал отец.
— Почему ты не встретил нас?
— Я не знал.
— Я тебе дала телеграмму на твой домашний адрес.
Лицо у отца затвердело.
— Я просил писать на работу.
Они стояли один против другого.
— У всех порядочных умных людей должен быть дом и домашний адрес. Я никогда, слышишь, никогда не буду писать тебе на работу!
— К сожалению, дома я редко бываю. Дел много, — спокойно сказал отец.
Славка подумал: «Стоило ехать в такую даль, чтобы ругаться по пустякам?» Он забился в угол дивана, чтобы стать маленьким и незаметным.
— Ты не хочешь сопротивляться слепой судьбе, — говорила мама скорее задумчиво, чем сердито. — Ты не хочешь противопоставить ей свою волю. Это бесхребетный эгоцентризм… Тебе, в конце концов, глубоко наплевать на меня и ребенка.
Отец стоял против большой иконы, заложив руки за спину.
— Интересная штука, — сказал он. — Старая.
— Я, кажется, с тобой разговариваю? — крикнула мама.
— Это только кажется, — ответил отец. — По-моему, ты разговариваешь сама с собой. Когда разговаривают с другими, стараются говорить понятно…
— Так… — Мама вспыхнула и заходила по комнате. Она закурила московскую сигарету с фильтром.
— Ты очень похож на лошадь, — снова заговорила она. — Куда тебя гонят, туда ты и идешь…
Отец усмехнулся.
— Угадала. Кстати, мне по душе эта дорога, по которой меня гонят… И этот воз, который мне приходится тащить.
— Славка, выйди вон! — сказала мама.
— Ма… — начал было Славка, но мама круто повернулась к нему и, вскинув руку, как полководец, произнесла властно:
— Выйди. Это тебя не касается.
«Как не касается», — подумал Славка.
Мама очень часто говорит: «Это тебя не касается». После таких слов Славке всегда одиноко. Хочется умереть или заболеть серьезной болезнью. Тогда мама станет другой. Тогда все станут другими.
Славка вышел в коридор. Он стоял в темноте. Он не хотел слушать, о чем говорит мама с отцом. Но она говорила громко:
— Где мы будем жить?
— В комнате на элеваторе. Квартиру дадут месяца через два… Комната вполне… Квадратная…
— Жить черт знает где! Жить черт знает как!.. И даже без какой-нибудь мало-мальской мечты… Ты построишь пять элеваторов, десять, пятнадцать. Ну, а дальше.
Отец промолчал.
— А люди вокруг мечтают, стремятся.
— Мечтатели, — проворчал отец.
— Да, мечтатели! Я понимаю, если бы ты строил ракеты, решал бы проблемы термоядерной энергетики. А ты… Ты амбары строишь!
Отец молчал. Мама тоже замолчала, только дышала громко и возмущенно. Славка знал, что она курит сейчас свои сигареты, глубоко и часто затягивается. Мама щурится и смотрит в потолок.
— Ты элементарен и узок, — наконец сказала она. — Славка, поди сюда! Собирайся. Едем в Москву.
Отец пошел в кухню. Славка проводил его взглядом. Лицо у отца было упрямо-спокойным.
— Зачем собираться? — пробормотал Славка.
— Я сказала, едем в Москву…
— Мы ведь и не распаковывались…
Мама как будто опомнилась.
— Да, — сказала она. — Тем лучше. Сейчас и отправимся, не будем терять времени.
В комнату вошла бабка Мария.
— Чаю пить будете?
Мама сказала:
— Нет, нет. Мы сейчас едем.
— Куда? — бабка покачала головой. — Самолет улетел. Только завтра если. А завтра самолетом не надо. Завтра теплоход придет до Одессы, «Белинский» называется.
— Славка! — крикнул из кухни отец.
Славка бросился в кухню.
Отец и старик Власенко сидели за столом. Старик прихлебывал чай. Отец подбрасывал чайную ложку.
— Жена молодая, — рассказывал о своем старик. — Не способная к рыбацкой жизни. Я ушел рыбалить. Три дня пропадал. Приехал. «Чего, жена, наварила?» — «Да вот, супчик». Я поел. Поехал рыбалить. Дней через десять приехал: «Чего, жена, наварила?» — «Да вот, супчик». Я как хватил тот супчик об угол. С тех пор она всегда мне борщи готовила. Потому, от борща в рыбаке сила и еще от щербы, от ухи, значит…
Отец бросил ложку в стакан. Повернулся к Славке.