Снизу кричали советы. Но он не слушал или не понимал. Внизу он увидел Варьку. Она стояла, притиснув руки к губам. Васька сползал по штанге, прильнув к ней всем телом. Когда Славка был уже на заждавшихся руках отца, когда Ваське крикнули: «Прыгай!» — он все равно полз, изо всех сил прижимаясь разодранным животом к железу. Даже когда его ноги коснулись земли, он не решился выпустить штангу из рук.
Славка и Васька сидели на пирсе. Руки у обоих забинтованы. У Васьки забинтовано колено, остальные поцарапанные места закрашены медицинской зеленкой. Красив Васька, как павлин.
Славка спросил:
— Почему ты за мной полез?
— А ты почему полез?
Васька усмехнулся; наверно, не только из страха отвечают люди на вопрос вопросом, наверно, не только из желания уколоть и не потому только, что не хотят быть искренними с первым встречным, не только из ложной скромности. Иногда они это делают, чтобы не обидеть другого правдой. Ему было приятно смотреть на Славку, и он смущался, словно пересматривал картинки, нарисованные им в раннем детстве.
Его взгляд как бы охватывал Славку со всех сторон, проникал внутрь. В Славке бродили еще отголоски обиды, объяснить которую он бы не смог даже в минуту самой глубокой откровенности. Славка отводил глаза, растерянно комкал лоб и белесые брови.
— Ты на моего младшего брата похож, — сказал Васька. — Он у меня такой же чудак.
Славка подумал: «Плевать мне на твоего брата. Подумаешь — брат. Ни на кого я не похож. Я сам на себя похож… Столкнуть бы этого Ваську в воду. Только он сильный, черт».
— Не такой уж ты и большой, — сказал Славка.
— Наверно.
— Я думаю, Варька-Сонета посильнее тебя.
— Может быть.
Славке хотелось реветь. Что-то уходило из него, и он сдавался проклятому Ваське. Славка спросил:
— Кем ты хочешь быть?
— Не знаю еще.
— Тебе четырнадцать и ты все не знаешь? Ты что, глупый? — Славка сам испугался своего нахальства — даст сейчас по башке. Но Васька спокойно растянулся на досках и уставился в воду.
— Жми, — сказал он.
«Врет этот Васька. Уж он-то, наверное, знает, кем он хочет быть. Просто скрывает, чтобы меня не обидеть. А может быть, он себе секретное дело выбрал…»
Славка тоже уставился в воду. Течет вода. Почему люди подолгу вглядываются в ее световую игру? Они видят в ней свои мысли. Видит Славка себя стоящим на междупутье. Рот у него открыт. Мимо проносятся поезда. В разные стороны. Кричат и криком отрывают людей от земли. Славку треплет горячий вихрь — ветроворот. Славка стискивает зубы до боли в челюстях… Поворачивается на спину. Смотрит в небо.
На пирсе шумят рыбаки. Они выгружают из сейнера рыбу, требуют у председателя новые сети.
— А на что я куплю, — отвечает им председатель. — Капитан Илья пригонит флотилию, там все новое, нарыбалитесь вдосталь.
И рыбаки умолкают. Они ждут флотилию. Весь город ждет флотилию.
Славка снова поворачивается на живот, смотрит неуловимое движение воды.
«Убегу, — думает Славка. Придет флотилия, я залезу на главный корабль и уйду с ними в Африку».
«Убежит, — глядя на Славку, думает Васька. — Убежит, как я убегал, как до меня убегали миллионы мальчишек. Где-нибудь в Дарданеллах Славку обнаружат матросы, отругают, не жалеючи его слабого возраста, и отправят на встречном судне обратно к отцу».
Славка поднимает голову от зачарованной солнцем воды, смотрит на горизонт. Горизонт растворяется перед ним. Оттуда, из-за земной округлости, появляется флот. Флот заслоняет весь горизонт белыми парусами. Сколько их? Тысяча. Впереди главный корабль с крутым и бесстрашным форштевнем.
— Убегу, — шепчет Славка.
ВАРЬКА
Солнце приглушило звуки, погасило краски, солнце захватило власть над землей.
Давно не было шторма. Рыба ушла из лимана в море, к свежим волнам. Только бобошка — несмышленая мелочь — шныряет у берегов. А вместо чаек над отмелью вьются вороны. Они широко открывают клювы. Они храпят:
«Хар-рр…»
Хрип этот глохнет, словно падает в пепел.
Вода в лимане густая. Горькая. Дно затянула морская трава. На ней пузыри и улитки. Иной пузырь оживет вдруг, всплывет на поверхность и лопнет.
Воздуха почти нет. Воздух поднялся ввысь.
Неподвижный лиман вспыхнет то справа, то слева. Будто искры в ровном огне побегут, побегут и рассыплются. Иногда в глубине вспыхнет. Варька попробовала на каждую вспышку положить голос:
— А… А-а… А-а-а… А…
Ожило море, заговорило. Звуки, никому не слышные, кроме Варьки, обступили ее, закружились. Вонзились в нее иголками. Звук у горящего моря как тысяча колокольцев. Они бегут, догоняют друг друга, рассыпаются в разные стороны, замолкают и снова бегут. Вокруг громадного темного колокола. Колокол раскачивается, спрятанный в искрах. Грозное било ударит сейчас о металл — и взревет море…
А может, самой зареветь во весь голос…
— Изменник ты, Славка. Телячья душа. Слабый ты и пустой, как та камышинка, как та солома. Мне моя бабка давно говорила: «Сторожись, Варька, слабых людей. Они на все способны, если их жизнь пихнет».
«Самое синее в мире, Черное море мое…» — запела она, словно радуясь одиночеству.
Раскрутила удилище над головой, хлестнула леской по воде. Бычки-недоростки бросились из морской травы под каменья. Но тут же кончилась радость, уступила место печали.
Славка ушел с Васькой!
Варька помнит тот день. Ладони у Васьки были изодраны. В открытые ссадины въелась ржавчина. Кровь была у него на животе, на ногах. Варька всхлипнула прямо ему в лицо. Но он ее не заметил.
Вот за это, за свою слабость и унижение она презирает сейчас Славку. Прогнала его, когда он пришел на сваи.
— Проваливай! Верхолаз.
Славка потупился.
— Варька, мой отец в Москву собирается. Как думаешь, может, они помирятся с мамой?
— А мне плевать! На тебя и на твоего Ваську. Урод он сушеный, моллюск в тапочках.
Славка ушел.
Жара пухнет в Варькиной голове, озлобляет Варькины мысли. Хоть бы загрохотало море. Хоть бы завыли ветры, закружились со свистом.
Выдернула бычка. Вороны ринулись на рыбешку.
— Геть, стервюги! Туда же, нахальничают!
Рыбу Варька терпеть не может. Рыба беззвучная, глухая. Варька сдавила бычка в кулаке — хоть бы крикнул! Швырнула воронам.
— Жрите!
Вороны заметались в солнечных бликах.
Да что он такое, что он из себя представляет? Приезжает, как к себе домой. Ходит по городу как хозяин, с капитанами здоровается за руку. Приезжали сюда курортники — куда ему. На собственных автомобилях, с собственными катерами. Они не вызывали в Варьке никаких чувств, кроме смеха. Они словно из другого государства. И ходят не так — прогибают ноги, как журавли перед взлетом, да не летят. Говорят иначе, да смешно слушать. Песни поют другие, да голосов нет. Смотрят на всех сквозь темные очки, словно всю жизнь прожили в сырых подземельях и теперь боятся, что обожжет солнцем их слабое зрение. Бабка вежлива с ними на рынке до издевательства. Девчонок называет любезными барышнями, мальчишек — кавалерами, женщин — непременно мадам.
Варька иногда садилась на берегу поближе к курортникам и, словно уйдя с головой в рыбную ловлю, напевала вполголоса. Забывалась как будто, пела громче и громче. Курортники окружали ее кольцом, бросив свои забавы. Стояли тихо. Они просили ее спеть еще, но она собирала удочки и уходила. С ней здоровались, говорили: «Позвольте, мы вас сфотографируем на память».
— Гони их всех чисто! — набрасывалась на нее бабка. — Рано тебе ухажерничать. Я из твоих кавалеров все ухажерство вышибу. — Бабка гонялась за мальчишками. Они разбегались, как гуси.
Варька слезла со сваи. Мелким шагом направилась к берегу. Забралась под перевернутую лодку-каюк, принялась разгребать сыпучий песок до прохладных слоев. Сняла кофту, брюки и легла, чтобы чуть остудиться.
Бабку Варька любит, хоть и стыдится ее иногда. Чувствует Варька в ней непонятную силу, яркую и безалаберную.
Бабка смеялась над всеми. Никому не позволяла смеяться над собой. Этому и Варьку учила. Бабке на все плевать. У нее только две страсти: базар да ненависть к старику Власенко.
Базар для бабки важнее молитвы, хоть и крестилась она, грохнув на колени под закопченной иконой. Хоть и бегала она в церковь, крашенную сплошняком, от крестов до фундамента, серебряной краской. Варьке казалось всегда, что обращенные к спасителю сухие бабкины губы шепчут:
— Господи, фунт, он, известно, фунт, но его еще взвесить нужно.
На базаре бабка чувствует себя важной птицей. Она на базаре — как в битве.
Когда бабке нечем было торговать, она будто ссыхалась. Руки у нее болтались, словно пришитые, голова опускалась на грудь, и бабкины глаза, черные, с ломким блеском, тлели, угасая без дела.
У бабки до старости сохранился красивый голос. Она запевала старинные песни, и Варькино сердце сжималось от удивления.
— Ох же ж, я девкой певала, — хвастала бабка. — Я ж была, как та царица, красивая. И грудь, и плечи… Только у меня голос был лучше. И ходили за мной хлопцы, как дикие кони… И этот чертов старик Власенко тоже по мне сох и сокрушался. Чтоб у него ребро выскочило не в ту сторону. Чтоб он окривел. Чтобы бороду его моль съела.
Завалив уничтожающими словами старика Власенко, бабка упирала взгляд в одну точку, в гвоздь, например, или выключатель. Она принималась бормотать равномерно и скоро, словно насаживала на нитку стручки жгучего перца.
— Я, Варька, не по главной струе пошла. Куда-то в сторону черт занес, прости меня, господи…
Кабы я в главной струе шла, я и за сто человек тащила бы с радостью, я ж очень дюжая, не то, что этот рыбацкий пастух — старик Власенко. Я бы, может, с министрами зналась. Сидела бы сейчас в меховой горжетке да на бархатном кресле. Читала бы книжку-роман на иностранном языке и серебряной ложечкой кушала бы заварной крем с розетки.