— У тебя ребятишки, — сказала бабка Мария. — Им наши дела ни к чему. Им жить нужно. В мою хату ступайте. Петро ее подлатает, руки у него ловкие.
Варька почувствовала, что не нужны сейчас бабке ее независимая осанка и гордость. Бабке нужно именно то, что сейчас происходит. Бабка хочет добра и прощения. Но по упрямой привычке бабкины плечи были откинуты назад. Подбородок приподнят, но он дрожал.
— До свидания, — сказала она. — Дай вам бог…
Варька испугалась, что бабка обмякнет сейчас, что кончатся у нее силы. Она подошла, коснулась плечом бабкиной руки.
Только на другой улице бабка закачалась на ослабевших ногах. Голова упала на грудь. Плечи опустились, ссутулилась сухая спина, в пояснице надломилась. Бабка почти упала на придорожную траву. Она вытащила из кармана деньги. Выронила на колени. Посмотрела на Варьку пустыми, как высохшие колодцы, глазами.
— Я в него из обреза стреляла, — прошептала она. — Когда он Серафину из степи привез. Насмерть хотела.
Варька сидела рядом с бабкой, кусала травину.
— Из обреза стреляла, — шептала она вслед за бабкой. Она видела мучительно близко перед глазами Васькин лоб, рассеченный камнем, и широкий, настежь растворенный взгляд. Бабка бормотала:
— Я же чувствовала, как сила из меня уходит, будто кровь из раны течет. Я ж оправдаться перед собой хотела. Как оправдаться? Себя обвинять? Нет. Проще всех презирать. Только я, мол, одна человек.
Варька посмотрела на свои потертые, пропыленные вельветовые брюки. «Что ли, платье надеть», — подумала она, покраснев.
Из бабкиных глаз текли слезы. Они оросили шершавые бабкины щеки. Пробрались на шею.
— Я, Варька, была… — бабка поймала слезу губами, растерла ее, соленую, на губах. Сказала, захлебнувшись поздним отчаянием: — Стерва я была, Варька. Раскричала я свою жизнь. Прогорланила, проплясала, с кем хочешь. Я, Варька, и в Румынию уходила. И с гайдамаками…
Бабка подалась вперед, охватила Варькины руки и принялась целовать их, вымаливая прощение за грехи, которых Варька не знала и не желала знать.
Она понимала: бабка говорит правду, но запоздалая правда ранит людей хуже лжи. Варька взяла бабку за плечи, заставила встать. И вдруг побежала, словно боялась, что бабкины цепкие руки снова подомнут ее под себя.
Варька бежала домой. Со всех улиц ей навстречу бежали люди. Варька ловила обрывки радостных разговоров:
— Флотилия на подходе… Митинг будет.
— Никола, ты негритянок видел?.. Не горюй, повидаешь.
— Смотри, сколько народу валит… Фло-ти-или-я!..
Булыжник на улицах белый, словно луженый. Тень от деревьев, как черная топь.
Варька прибежала домой — отца нет, наверно, сидит у соседки Ксанки, обсуждает свою дальнейшую долю. Он всегда ходит к ней, чтоб набраться характера. А может быть, побежал со всеми на берег. Пашка и Петька сладко дышали, прижавшись друг к другу лбами. Ветер гнет большие деревья, ломает даже, а эта трава дышит себе и толстеет. Варька закрыла их простыней, прижалась щекой к крутым лбам. На них были тесные, насквозь простиранные рубахи. Наверно, у всех ребят одежда либо велика, либо тесна, потому что очень короток срок, когда она бывает им впору.
Варька надела платье с цветочками, которое батька купил ей на день рождения. Вышла на улицу и побежала на берег, куда все бежали. Кто-то преградил ей дорогу. Варька ткнулась с разбега в прохладный душистый шелк. Подняла голову. Ей улыбалась учительница Сима Борисовна.
— Варька, — сказала она, — я только что из Одессы. Я тебя поздравляю… Тебе нужно ехать в Одессу. Куда ты бежишь?
— Я ищу Василия. Я ему голову камнем пробила. — Варька отодвинулась от Симы Борисовны.
— Варька, тебе нужно в Одессу ехать! — крикнула Сима Борисовна. — В музыкальное училище. Я даже насчет интерната договорилась.
Ее слова глухо проникали в Варькино сознание.
«Зачем мне теперь пианино, — подумала Варька, — в училище, наверно, их сколько хочешь».
Люди бежали на берег. Их становилось все больше и больше. Ступив на прибрежный песок, девушки снимали туфли с острыми каблуками.
У самой воды, давя сухой камышовый плавник, ходили мальчишки. Они говорили: «Аф-фрика». В этом слове была вся их несчастная доля — ждать и взрослеть. Девчонки сидели на пирсе. И без конца повторяли: «Омары, ома-ры», — осязая у себя на ладонях теплый жемчуг и красные нити коралловых бус.
На лиман прибежал ветер. Принялся мастерить волны. Он толкал их к берегу одну за другой. Волны заливали мальчишьи следы на песке, и они блестели оловянными слитками.
Из колхоза пришел грузовик, обтянутый кумачом. В кузове стояли председатель и старик Власенко — грудь в орденах.
Васька помахал старику рукой. Дед не заметил его. Он смотрел в море. Уже было известно, что он заступит капитаном на сейнер «Двадцатку», поскольку все молодые уйдут в африканские воды. Васька уселся на перевернутую лодку-каюк.
Рядом с ним кто-то сел осторожно. Васька обернулся — Варька. Веки у нее вздрагивают. Она все время пытается сунуть руки в карманы, для безразличия. Но карманов нет — на Варьке шелковое с цветочками платье.
— Я в Одессу поеду, — сказала она.
Васька не ответил. Варька облизала губы.
— Я в Одессу поеду, — повторила она. — В музыкальную школу. Буду жить в интернате. А бабушка пускай тут со своей пианиной…
Васька спросил быстро:
— Мне напишешь письмо? — и уставился в землю. — Я тебе адрес дам.
Прибежал Славка.
Заорал:
— Ура! Флотилия!.. — Сел между Варькой и Васькой. Посмотрел на обоих по очереди и тихонько слез. Отошел к воде.
— Вы тоже хотите в Африку убежать? — услышал он вопрос.
Проворчал:
— А тебе что?
— А у нас все мальчишки хотят бежать. Сухарей насушили. — Голос был грустный и мудрый. Славка посмотрел. На песке сидела девчонка Нинка.
— Только все не поместятся, — вздохнула она.
По берегу у самой воды ходили мальчишки. Может быть, триста мальчишек. Может быть, больше.
— Ну и убегу, — сказал Славка. И подумал с обидой: «Ну и пускай они вместе сидят. Пускай обнимаются. Я один буду. Спрячусь на корабле, в самую глубину, и все».
Но Славка знает, что не залезет он на корабль, полотому что для него сейчас эта затея пустая. Нет в рыбацкой флотилии Славкиного корабля. Но он придет, придет обязательно, нужно только знать его имя и не ожидать, открыв рот, а изо всех сил топать ему навстречу.
Флотилия двигалась от горизонта. Она была небольшая. Того, кто ожидал увидеть море, забитое парусами, постигло разочарование. Только на один миг. Рыбацкие новые корабли шли фронтом.
Корабли бросали свет на воду: красный, зеленый, желтый. Отражения огней тонули и поднимались со дна живыми гибкими стеблями. Море проросло невиданным лесом.
КИРПИЧНЫЕ ОСТРОВАРассказы про Кешку и его друзей
Как я с ним познакомился
Есть у меня друг — замечательный человек и хороший геолог. Работает он на Севере, в Ленинград приезжает редко, писем совсем не пишет — не любит. От людей я слышал, что семья моего приятеля переехала на другую квартиру. Я поспешил по новому адресу: авось узнаю что-нибудь о товарище, а повезет, так и его самого повидаю.
Дверь мне открыл мальчишка лет восьми-девяти. Он показался мне немного странным, все время поеживался, на меня не глядел, прятал глаза. Мальчишка сказал, что друг мой ушел утром и еще не приходил. Говорил он не разжимая рта, сквозь зубы, и очень торопился. Наверно, я оторвал его от интересной игры. Ну, а мне торопиться некуда. Я вошел в комнату, сел на диван и стал читать книгу. Прочитал страничку, прочитал другую, слышу, за стенкой кто-то запел:
«Шли лихие эскадроны
приамурских партизан…»
Поет человек и пусть себе поет, если ему весело. Я сам люблю петь. Только я это подумал, как за стеной снова раздалось:
«Шли лихие эскадроны
приамурских партизан…»
Теперь он пел громче, почти кричал, а на словах «лихие эскадроны» подвывал немного и захлебывался. Потом запевал опять и опять… и все про партизан. Я попробовал читать книгу, но у меня ничего не получалось. Певец так завывал, что я не вытерпел, вышел в коридор и постучал в соседнюю дверь. Песня раздалась еще громче. Я даже удивился, как это можно так петь. Я постучал еще раз, еще и еще… Наконец пение прекратилось, за дверью раздалось шмыганье носом и глухой голос сказал:
— Чего?
Я попросил:
— Послушайте, не можете ли вы петь потише?
— Ладно, — согласился певец и тут же заорал так громко, что я попятился от двери.
«Шли лихие эскадроны
приамурских партизан…»
Потом началось что-то совсем непонятное: «Шли лихи-и… Шли лихи-и… Шли лихи-и…» — выкрикивал певец не своим голосом.
Я совсем растерялся. Может быть, за дверью сумасшедший? И тогда нужно звать на помощь докторов, санитаров. Может быть, это очень опасный сумасшедший, и на него нужно надеть смирительную рубашку. Я осторожно приоткрыл дверь и увидел: лежит на оттоманке тот самый мальчишка, что впустил меня в квартиру, кусает подушку, бьет ногами по валику и горланит песню. А из глаз его бегут слезы.
— Чего это ты орешь? — спросил я.
Мальчишка стиснул зубы, сжал кулаки.
— Ухо болит. — Потом лягнул ногой и снова запел: — «Шли лихи-и…»
— Вот смешной! — начал было я. — Ухо болит, а ты поешь. — Но мальчишка посмотрел на меня такими глазами, что я прикусил губу. Я догадался.
Когда я был солдатом, у меня тоже однажды заболело ухо, ночью в казарме. Плакать солдатам нельзя ни за что. Я ворочался с боку на бок, так же вот грыз подушку и сам не заметил, как раздвинул прутья на спинке кровати и сунул между ними голову. Потом боль утихла и я уснул. А когда проснулся, то не мог встать, не мог вытащить обратно голову. Пришлось двум солдатам разжимать прутья, а ночью я разжал их один. Вот какая была боль.