Иван Николаевич поднялся.
— Нет, нет… Подожди, Кешка, так нельзя. Давай в буфет сходим, выпьем на прощание лимонаду, что ли…
Кешка не возражал. Ему было все равно теперь.
Они сели за столик у самого окошка. На улице с крыш капала вода. Из дверей метро выходили люди, некоторые в пальто нараспашку, потому что уже была большая весна и из мокрой земли на газонах проглядывала реденькая бледная зелень. Они выпили лимонаду. Иван Николаевич напихал в Кешкины карманы конфет и апельсинов и пошел проводить его до автобусной остановки. Он махал Кешке рукой. Кешкино лицо за мокрым стеклом казалось сморщенным, беззащитным. И, может быть, поэтому Иван Николаевич бежал вслед за автобусом, пока тот не набрал скорость и не ушел на середину Невского.
Мама уже была дома, когда Кешка явился. Узелок он оставил у Симы, чтобы избежать расспросов.
В квартире чувствовалось оживление. Девчонка Анечка бегала по коридору с мохнатым полотенцем. Она приплясывала и пела:
— Кешка, Кешка, мой папа приехал, э!..
— Толя, познакомься, вот наш главный сосед! — крикнула старушка в ванную. Оттуда вышел белоголовый мужчина с синими, как у Анечки, глазами. Он взял полотенце, вытер руки.
— Здравствуй.
— Здравствуйте, — ответил Кешка и вяло пожал протянутую ему руку.
Старушка и девчонка ничего не заметили, а мужчина осторожно спросил:
— Подрался, может?.. Или что?..
— Подрался… — Кешка, не снимая пальто, протопал в комнату и сунулся лицом в свою верную оттоманку. Кто-то тяжелый сел рядом с ним. Кешка плотнее забился в угол оттоманки. Человек сидел молча, потом тихо поднялся, ушел. И Кешка был ему благодарен за то, что не полез с расспросами, ненужными утешениями.
Анечкин отец наполнил квартиру деловитостью и весельем. В квартире постоянно толпились геологи. Они приносили материалы разведок, образцы, доклады, оглушали рассказами о своем «железном» Севере. Мама теперь часто бывала у соседей, помогала Анечкиному отцу проверять какие-то расчеты. А Кешка целыми днями пропадал во дворе.
Весна развернулась, окрепла и незаметно уступила город лету, нежаркому, ленинградскому, но все-таки лету. Ребята со двора разъехались по дачам. Уехал и Кешка. Уехал он в пионерский лагерь сразу на три смены. Мама принесла из завкома путевки.
— Вот, Кешка, поживешь в лагере, поправишься, окрепнешь.
Лето было дождливым, но веселым. И мама приезжала в родительские дни тоже очень веселая, какая-то улыбчатая, какой он не видел ее уже давно.
Дни иногда тянутся долго, а сроки приходят незаметно. Подошел срок и лагерю уезжать в город.
Мама Кешку на вокзале не встретила. Всех ребят разобрали, а он и дожидаться не стал. Сел на трамвай и покатил домой.
Открыла ему девчонка Анечка.
— Лохматый-то, — сказал она ему, — грязный…
Кешка молча прошел в свою комнату, сбросил рюкзак, сандалии. На небольшом столике, где Кешка готовил уроки, лежала стопка чистых тетрадей и новые учебники. Еще на столе лежал синий конверт с иностранной маркой. От Ивана Николаевича!.. Кешка схватил письмо, сунул его под майку и так заволновался, что побежал на кухню мыть руки. Письмо он хотел прочитать в одиночестве, неторопливо. Он все время прижимал его локтем. Кешка вытерся кухонным полотенцем и стал разогревать обнаруженные в кастрюле макароны.
— Масло-то положи, — сказала ему девчонка Анечка. Она вошла в кухню, как ее бабушка, в теплом платке, скрестив на груди руки.
Кешка не ответил. Тогда она взяла масло из своей масленки и положила его на сковородку.
— Ты чего мне своего масла суешь?.. Очень надо! — возмутился Кешка. — Где моя мама?..
Девчонка села на табурет и, глядя на стену, пробормотала:
— Дикарь, они тебя встречать поехали. Они поженились.
— Чего? — надвинулся на нее Кешка.
— Поженились, говорю… мой папа и твоя мама.
Кешка опустился на другую табуретку рядом с девчонкой.
Макароны горели. Кухня наполнялась смрадом. А Кешка сидел, не двигаясь, прижав к голому боку синий конверт.