Время остановилось, и Фролов зажмурился. Необычно яркие и одна за другою бегущие картины появились в его сознании. И была такая. Он на лыжах съезжает с горы и алмазные блесточки светятся в голубом снеге...
— Удивились? — сказала Марина, здороваясь с Звягиным и взглянула на него краешком глаз, шаловливо и нежно.— Здесь я своя!
Вошедшая следом старушка, мать Макара Ивановича, степенно поклонилась Звягину и объяснила:
— Мы ведь тоже с Октябрьской шахты!
Тогда Звягин погрузился в блаженный туман. Всему улыбался и был бесконечно признателен этим хорошим и чутким людям.
Разговор о посадках, о том, как использовать горные тяжести, разумеется, не удался. Звягин попробовал начать про опыты, а все посмотрели на бабушку и засмеялись. Марина звонче других. Звягин смутился, смех усилился и старуха пришла на помощь.
— Надо мною, батюшка, скалятся! — вздохнула она, поджимая сухие губы и кося на сына веселыми глазами, — как старуху в технику вовлекали!
— Бабушка, расскажи! — кинулась обнимать ее Марина.
— Мала беда, — подмигнул Кукушкин, — старый конь борозды не портит!
— Было это в успеньев день, — вспоминала певуче старуха, — вышла я на двор, ничего не пойму — сбесились мои мужики! Сыночек столбы под коровью стаечку подпирает, а этот совсем одурел, каменюги на крышу тащит.
— А-а, мать, говорят, не робей, здесь опыты строим! Держи веревку! Что за опыты, — батюшка мой, отродясь не слыхала! Но веревку беру и стою смирненько. А они одно: мамаша не дрейфить, стайку сажаем!
Очумели, — кричу, — хозяйство рушить?!
Так куда! Зацепили веревкой столбы и ну, на ворот мотать. В стороночку, мать, говорят, как бы вас не пришибло!
Ухнула стайка, пыль поднялась, собаки залаяли. Батюшка мой! От соседей бегут, а они хохочут!
Вся комната хохотала дружно. Кукушкин утер кулаками глаза.
— Надо же технику двигать! Мы машину придумали лаву сажать...
Звягин вспомнил, что об этой посадке и говорил весь рудник.
— Кушать хозяин зови! — пригласила Катя.
Для Звягина и за столом продолжался чудесный день. Его посадили рядом с Мариной. Он чувствовал теплоту ее плеча и украдкой улыбался девушке.
Обед подавался обильный, жирный и вкусный.
Картофель целой горой, сало толстыми поджаренными ломтями. Искренне огорчалась румяная Катя, когда ее гости переставали есть.
Уже затемно, вместе с Мариной, Звягин вышел из дома. Была тишина и с неба струился тонкий снежок.
— Маринка! — сказал Звягин и взял ее руку, — когда ты будешь моей женой?
— До севера долго! — ответила девушка и засмеялась. — Дождемся переустройства штольни!
После этого и мороз сделался не холодным, и снег показался чище, а огни эстакад напомнили площадь Москвы в Октябрьский праздник.
Возвращался Звягин с восторгом. Так бы и перелетел оставшийся километр!
Думал о квершлаге и представлял его до мелочей, до изгиба стены, до последней крепи.
Загорелось узнать, что прибавилось за дневные часы?
Напевал, перепрыгивал через бревна, так и пришел к шахтному зданию. Пробежал мимо раскомандировки и удивился, даже вернулся взглянуть.
На скамьях дожидались люди. Сидели на лавках, а около них лежали трубы. Медные пузатые басы и крендели волторн, тут же стоял барабан с помятыми тарелками.
— Видали? — подмигнул знакомый шахтер.
— Ничего не пойму!
— Это обычай, когда бригада заключенных одерживает хорошую победу, лагерь посылает им музыку. Так с оркестром до самого лагеря и идут!
— Неужели Хвощ? — возликовал Звягин, — да больше некому! — и бросился вверх переодеваться. Когда в спецовке, с лампой в руках он спустился в коридор, там гудели и суетилась люди.
— Вызывайте Кунцова! — распоряжался Шафтудинов. — Беги к телефону!
Лица у всех были строгие и сердитые. Звягин почувствовал холодок и ноги его отяжелели...
Отправившись за лампой, Хвощ немного остыл от первого впечатления успеха. Но теперь оно проникало глубже, понималось крепче и вся фигура его выражала сейчас торжество. На лице уже не было бледной маски с настороженным и даже зловещим видом. Под ней оказался радостный человек, только очень экзальтированный.
Он шел по квершлагу, не торопясь, с достоинством, подмигивал знакомым шахтерам и гудел любимую нелепую песенку:
Месяц светит, как полтинник,
Над моей марухой!
Да, эх, шапка-кубанка!
Вдруг ему стало жалко, что уже прошел так возвысивший его момент, и он замолчал. Потом свернул в штрек и остановился перед своим гезенком. Прицепил лампочку к борту шахтерки и потянулся рукой к потолку, чтобы отвинтить большую лампу.
Неожиданно в глубине колодца послышался шум и глухой испуганный вскрик.
Всякие виды видывал Хвощ. Он понял одно — в гезенке беда! Какая и с кем — об этом не думал и, как кошка, прыгнул на лестницу.
Сверху она закреплялась скобами. Лестница шатнулась, а Хвощ соскользнул и повис на последней ступеньке над мрачной ямой. Свет его лампы облил белое лицо и кого-то, тянувшего руку.
Вцепившись в трещавшую ступеньку, Хвощ перегнулся, как обезьяна, и тут же учуял запах горящего фитиля. Но выбрал момент и поймал холодную и влажную ладонь...
Когда он и Фролов выбросились из гезенка и откатились от края, внизу загремел удар. Вихрем всклубилась пыль и камни градом осыпали нишу. Первая фраза Фролова была:
— Вот так ударило!
Хвощ ухмыльнулся и ответил в тон:
— Угробил большую лампу!
После этого они посмотрели один на другого и у обоих застучали зубы...
По случайности у Хвоща не потухла лампочка. Он нагнулся и машинально поднял обломок лестницы, вышвырнутой взрывом.
Повертел его, поднес к глазам, оцепенел и выругался тихо и виртуозно. Обломок был свеже надпилен с обеих сторон!
Фролов не понял. Он тормошил Хвоща, пожимал плечами и добивался.
— Да что это? Что?
А потом ему захотелось и бить и плакать, такая горечь отравила душу.
— Стервец, не уйдет! — приговаривал Хвощ и стирал рукавом злобные слезы.
Но он ушел и не явился на перекличку бригады. Об этом звонили по телефону, когда Звягин наткнулся в коридоре на встревоженных людей.
Многие вышли на шахтный двор проводить бригаду. Звягин касался плечом Фролова и знал, что рядом стоит действительно он, невредимый его товарищ. Все ясней представлял происшедшее и сердце его замираю от ужаса и счастья. А Фролов поразительно быстро забыл про опасность.
Миновала и все! Есть о чем вспоминать! — словно говорила его фигура, коренастого, оживленного юноши.
Остальные были подавлены.
Заключенные хмуро собирались в ряды. Только когда впереди построился оркестр, головы зашевелились и пробежал шопот.
У дверей топтался Кунцов. Он был бледен, как полотно, и с усилием глотал воздух...
Вдруг необычно, с потрясающей торжественностью грянула музыка. Медные звуки взлетели к красной звезде, горевшей над штольней. Колонна тронулась, марш удалялся, звенел и плескал и звал к обновленной красивой жизни...
— Дружище! — воскликнул Фролов, толкая товарища, — полночь! Растаял твой срок!
— А я и забыл! — улыбнулся Звягин.
Глава третья
Случай в гезенке ненадолго застрял в умах — его стерла работа.
Но Кунцов и сейчас не мог опомниться, слишком чудовищным вышло вчерашнее! Вчера он тоже держат в руке обломок распиленной лестницы. Думал об этом сейчас, с ужасом раскрывал ладонь и машинально вытирал ее о пиджак. Трудно было принудить себя пойти на работу и показаться людям. Но заместитель главного инженера не мог убежать с поста!
Прибавило жуткого чувства и еще одно дело: он решил проверить зловещие указания плана и взял для промера рулетку.
В это же утро из штольни тронулся уголь. Одновременно началось испытание механизмов. Электрические провода еще не вошли под землю и лошади в последний раз оказывали услугу — подавали вагончики к устью.
Снаружи подкатывал электровоз. Люди следили за маневрами невиданной машины, а когда поезд трогался, то неожиданно постигали ее диковинную полезность и долго провожали вагончики очарованными глазами. Близок был перелом. Кончался каторжный труд лошадей и матерщина коногонов — старая штольня уходила в историю.
Кунцов спешил и на встречных поглядывал исподлобья. Трусил вдвойне: не прочтут ли люди его лицо и, — совсем уж нелепо, — боялся столкнуться с убежавшим кулаком.
Ощущение мерзкой с ним связи не покидало Кунцова. Чем более он отнекивался и протестовал, тем навязчивей человек с бородавкой над бровью чувствовался как союзник.
А уголь все шел и шел. Словно в горе прорвался затор и черная река хлынула. Уже побежали слухи, отрывочные разговоры и замечания.
— Первый-то штрек! Выручают орлы!
— Удержим звезду! Вдвое покроют добычу всей штольни!
— А не фальшь ли, ребята?
— Уголь-то? Факт!
Фролов и Звягин вышли из шахтного буфета. Фролов по обычаю разговаривал громко и махал руками.
— Погляди, какие у всех глаза! Расцвели! Чудесные стали люди — похорошели! И рецепт простой. Интересное дело, подъем и удача! А вон впереди Кунцов!
Он прибавил шагу и окликнул инженера.
— Доброе утро, Михал Михалыч!
«Утро большого дня!» — вспомнилось Звягину.
Кунцов оглянулся и губы его задрожали. Но догнавшие не шутили и смотрели совсем незлобно. Кунцов покраснел, часто задышал и начал оглаживать горло.
— Идемте в лаву! — схватил его за рукав Фролов. Кунцов загорался и гас, смотрел недоверчиво, но пошел.
— Какой он странный! — подумал Звягин.
Немного пройдя, Кунцов уже не отставал от своего молодого спутника. Даже начал бояться, как бы Фролов не покинул его.
От встряски вчерашней ночи словно платок соскочил с глаз Кунцова и штрек показался ему совершенно невиданным. Грязный ходок переделали! Стенки расширили, свежая крепь обшивала своды.
Мысль инженера нашла потерявшуюся колею и, все более забываясь, он с любопытством начал смотреть вперед. Одновременно ожили и критические сомнения. Может ли быть, чтобы в этой кустарщине он не нашел уличавшую ее прореху!