Отец вежливо ждал.
Валерке заметно хотелось вытолкать гостя в шею. Я ничего не понимала. Меньше всего я ожидала посещения Моржа.
— Мне необходимо с вами поговорить, — обратился он к отцу. — Гм. Желательно наедине.
— Какие у отца могут быть с вами секреты, — взорвался Валерий, — говорите при всех нас. Здесь все свои.
— Я вас слушаю, — коротко произнес отец, не собираясь никуда уединяться.
— Можно в другой раз… — нерешительно промямлил Морж.
— Зачем же в другой раз. Вы, может быть, по поводу вещей? Так забирайте их, когда хотите, — сказал отец спокойно.
Моржа передернуло.
— Что вы, Сергей Ефимович! Зачем мне вещи? Я, собственно, но поводу Зинаиды Кондратьевны…
— Ей стало хуже? — испугался отец.
— Маме лучше. Я сегодня звонил в больницу. Ее собираются выписывать, — успокоил нас Валерий.
— Мы люди современные, — забормотал Морж, краснея до самого туловища — и уши, и шея. Кажется, он готов был провалиться сквозь землю. Инстинктивно он выбрал самое доброе лицо — отца, впрочем, он к нему и пришел — и смотрел, когда поднимал глаза, только, на него.
— Вы прожили с Зинаидой Кондратьевной двадцать пять лет, а я — всего две недели… Надо по справедливости. Она будет.;. Врач мне сказала…
Он совсем запутался.
— Я — холостяк. Я не умею ухаживать за больной. Развода еще нет, собственно. Зина даже из вашей квартиры не успела выписаться. Она… старше меня…
Я все поняла и вскочила с дивана.
— Валерий, — крикнула я вне себя, — давай спустим этого мерзавца с лестницы!
Валерий приподнялся, сжав кулаки.
— Владя, Валерий, прекратите сейчас же! — оборвал нас отец.
Он был очень бледен, но выдержка не оставила его.
— Всего две недели… надо по справедливости, — бормотал Морж, чуть не плача.
Отец положил руку на его плечо.
— Не надо так волноваться, молодой человек. Конечно, вы не сумеете ухаживать за больной. Это долг дочери и… мой. Я был ее мужем почти четверть века. Пусть возвращается в свою комнату. Когда ее выписывают из больницы?
— Во… во вторник.
— Мы съездим к ней и уговорим ее вернуться домой. Все?
— Спасибо! Я…
— Всего доброго.
Отец поклонился и — при гробовом молчании всех нас — нашел в себе силы проводить гостя до двери.
Потом он молча, как-то рассеянно прошел в свою комнату и лег на кровать.
— Вообще-то, не оставлять же больную мать этому идиоту, — сказал Валерий, — все же папа прожил с нею четверть века.
— Ты ничего не понимаешь! — потрясла я руками перед самым его лицом. — Папа же любит Шуру. Они зарегистрироваться собирались. Мама же сама первая связалась с этим Моржом. Нет. Это невозможно! Папа! Папа!
Я бросилась в комнату к отцу. Он лежал ничком на постели. Я его обняла.
— Милый папка, не горюй! Я уже взрослая. Я буду ухаживать за мамой. А ты иди к Шуре. Можно квартиру разменять на две. Можно как угодно сделать. Не думай, что вот ты расстался с Шурой. Ты даже уже не имеешь морального права бросить Шуру ради женщины, которая сама разбила свою семью!
— Неужели ты думаешь, что я взвалю уход за больной на твои плечи? Тебе учиться надо.
— Ничего, я выдюжу. А на время всяких экзаменов можно сиделку где-нибудь достать, чтоб меня подменяла немножко. Это если мама совсем сляжет. Но ей ведь легче, ее выписывают из больницы. Может, она еще работать будет. Я не позволю тебе разбить свое счастье! Папка, мой папка!
Отец стремительно поднялся и прижал мою голову к своей.
— Разве я оставлю тебя, дочка, с ней?
— Но ведь я для тебя не дороже любимой женщины? Отец прижал меня к себе еще крепче.
— Дороже, — глухо сказал он. — А теперь иди, а то бросили их…
Когда я вышла, Ермак с Валерием играли в шахматы. Оба страшно путали. Я села рядом.
Глава двадцатаяБЫВШАЯ ЖЕНА
Сначала шофер Моржа привез мамины вещи. Затем мы поехали за ней на такси — папа и я.
Мама уже все знала. Я так и не поняла, говорил ли Морж с ней лично или по телефону, а может, написал ей письмо? Но как бы то ни было, он подготовил ее, потому что мама не выразила никакого удивления. Правда, перед этим у нее был ее любимец Валерка.
Молча она вышла из больницы, молча доехала до дома, молча вошла в бывшую свою семью, молча прошла мима празднично сервированного стола в свою комнату.
Мы с папой к ее приходу провели генеральную уборку, купили шампанского и всякой всячины, но мама даже не посмотрела ни на что. Она только попросила меня убрать с ее постели «эту гадость» — котенок привык спать у меня на постели и еще не знал, что теперь он не должен туда входить. Затем мама заперлась в своей комнате. Сесть за стол отказалась, так как «поужинала в больнице».
Мы с папой обескураженно взглянули друг на друга.
— Все по-прежнему, как было, — шепнула я ему горестно. — Шел бы ты к Шуре, а то она сейчас переживает…
— Сегодня как-то неловко, — сказал папа и пошел к себе в комнату.
Я покрутилась перед запертой дверью — оттуда не доносилось ни звука, и пошла к папе, как в детстве. Он держал в руке лист картона.
— Я давно не клеил, дочка, — сказал он, глядя на картон, как на друга, встреченного после долгой разлуки.
Потом отец сказал, что хочет подумать один и прикинуть чертежик.
— Ой, папка, как я по тебе соскучилась! Мы обнялись, и оба рассмеялись.
— Папа, ты делай чертеж, а я все-таки съезжу к Шуре. А то ей одной сегодня холодно. Она, поди, ревнует. Если мама проголодается, все на столе. Ты пока не убирай, ладно? Мы еще поужинаем, и я сама уберу.
Шура уже переехала из гостиницы в комнату тети Попова. Комната была чудесная: просторная, светлая, с балконом. Только, одно «но» — в общей квартире. Зато там проживали одни артисты.
Шура еще не повесила объявление, сколько раз ей звонить, я позвонила наобум.
Мне отперла симпатичная интеллигентная старушка (наверно, бывшая инженю).
— Не знаю, примет ли вас Александра Прокофьевна, — замялась инженю, — она, гм, заболела.
— Знаю. Я и пришла за ней ухаживать, — сказала я и, не постучавшись, ворвалась к Шуре.
В комнате было темно, и я, пошарив у дверей, включила свет.
Вот что я увидела: на полу валялись черепки от битой посуды, в том числе сахарницы, — едва я сделала шаг, сахар захрустел под ногами, как снег в лютый мороз. Стулья были повалены, словно после бурана. Сама Шура лежала ничком на постели и горько-прегорько рыдала. (Ничего себе, папа лепит макеты, а с Шурой творится эдакое. Ну и ну!)
Я сбегала на кухню и спросила у артистки (уже другой, видимо на характерные роли) веник и совочек. Мне их тотчас вручили с понимающим видом. Прибрав в комнате, я присела к Шуре на кровать и обняла ее.
— Это реакция: слишком много счастья! — пояснила я сама себе вслух и громко.
— Счастья!!! — Шура расхохоталась.
Она была в хорошеньком халатике, который ей не шел. Она и на деревенскую была не похожа, и на городскую. Она ни на кого не была похожа, только на самою себя.
— Счастье! — повторила она с горечью.
— Как, ты уже не ценишь свое невиданное, сказочное счастье?
— Владя, я ценю. Я очень ценю все, что ты для меня сделала, что делает для меня Попов: не жалеет ни времени, ни сил. Это я ценю. Но… я люблю Сергея, а он… Ты еще ребенок, что ты в этом понимаешь. Стоило ей поманить его пальцем, и он уже все простил.
— Слушай, Шура… Сядь и слушай. Ну? — Она послушно села и поправила задравшийся халат. — Папа тебя любит. Это «го единственная, за всю его жизнь, любовь. На маме он женился не разобравшись — только пришел с фронта. Он просто мечтал о семье — жена, дети. Слишком был измучен. Дети у него были, не совсем удачные, но были, жены, по существу, не было. Он несчастлив в браке. Не расторгал его лишь из-за детей.
— Из-за тебя, Владя.
— Может, больше из-за меня. Валерий — мамин сынок. Затем отец встретил тебя и полюбил. Не артистку Мосфильма, а тебя — Александру Прокофьевну Скоморохову. Ему все равно было: артистка или колхозница — он полюбил тебя. И, насколько я знаю своего отца, он не разлюбит тебя никогда. Ты слушай. А мама его вовсе и не манила. У нее большая беда — смертельная болезнь. А второй муж оказался негодяем. Не захотел принять ее из больницы. Так куда же ей возвращаться, как не домой? Ну, скажи по совести.
Шура вздохнула и пошла умываться.
— Твой отец не придет ко мне больше?
— С чего ты взяла? Как ходил, так и будет ходить.
— Ты меня еще не возненавидела, Владя?
— Почему я тебя возненавижу?
— Ну, все-таки… Разлучница. За мать, наверно, обидно.
— Мне слишком долго было обидно за отца. Мама сама оттолкнула от себя отца… но, учти, она очень больная. И вообще, хватит об этом. Лучше расскажи, как у тебя дела на Мосфильме.
— Съемки еще не скоро, а работы по горло. Хочешь посмотреть сценарий?
Шура подала мне напечатанный на машинке сценарий. В двух сериях!
— Шура, дай почитать.
— Возьми. На два дня. Шура совсем успокоилась.
Я рассказала ей о Зине — о судьбе и гибели. Шура опять поплакала, но уже не о себе. Потом она пошла меня провожать до метро.
— Это он тебя прислал? — спросила она, прощаясь.
— Конечно! — пришлось мне соврать.
Так все вошло в свою колею. Мама лежала молча, словно обиделась на весь белый свет, и смотрела перед собой невидящим взглядом. Утром к ней приходила медицинская сестра делать уколы. Я приносила ей интересные книги, ее излюбленные журналы, но она не читала ничего, даже газет. Это нас встревожило. Я съездила к дяде Александру посоветоваться — он только вздохнул. Мы сидели втроем в кухоньке и пили чай. Близнецов не было дома. Тетя Аля подала такие вкусные пироги, что пальчики оближешь. Я снова заговорила о маминой апатии.
— Что же ты хочешь, она потерпела жизненный крах — еще до того, как заболела. Возможно, потому и заболела, — сказал дядя. — Сначала бесславный конец ее карьеры, какой-то там конфликт. Встал вопрос о переводе ее на периферию. Ты не знала об этом? Второй брак был неудачен с самого начала. Знакомы они давно, но он закоренелый холостяк. Однако человек слабовольный, и, когда Зинаида Кондратьевна поднажала, он сдался — против воли. Но больше