– Вы, конечно, отсутствовали довольно долго, но не настолько. Чуть больше месяца. Вас привезли тридцать первого августа, а сегодня – пятое октября.
– А что было-то? Почему я ничего не помню?
– Потому что вы, голубушка, – доктор успокаивающе похлопал меня по руке, – умерли.
Глава 31
– Ага, – кивнула я, – а вы – архангел Гавриил, партийная кличка – Иннокентий Эдуардович. Чтобы враги снизу, из преисподней, не опознали. Только почему в раю так некомфортно? Почему вместо крыльев и арфы – медицинская утка? И почему я крякаю, а не услаждаю слух нежнейшим сопрано?
– Потому что умерли вы ненадолго, вас вовремя доставили к нам, и остановка сердца произошла уже здесь. А я своим пациентам шалить не позволяю. Что же вы, драгоценная моя, так по-свински к себе относитесь?
– Это не я, это жизнь такая.
– Ой, вот только этого не надо! – Иннокентий Эдуардович протестующе поднял руку. – Чтобы довести сердечно-сосудистую систему, нормальную, заметьте, без патологий, до такого чудовищного состояния – это что за жизнь должна быть? Агента 007? Вы же мать, у вас маленький ребенок, вы о дочери в первую очередь думать должны, а не о своих заморочках!
– Судя по громогласному ору, – усмехнулась я, – сейчас со мной уже все в порядке.
– Извините, – проворчал доктор, поднимаясь, – погорячился. Просто обидно было, когда никак не удавалось стабилизировать ваше состояние: все вроде в норме, все работает, а жизнь еле теплится, уходит постоянно, ускользает. Что, почему – непонятно. Ваши друзья приносили дочку, уверяли, что это поможет. Не помогло, да еще ребенок все время плакал.
– Как она?
– Кто, дочка? С ней как раз все нормально. Конечно, немного заторможенный ребенок, плачет часто, но это, по-видимому, из-за зубок. Режутся, вот она и капризничает.
– Бегает? – я невольно улыбнулась.
– Господь с вами, голубушка! – Иннокентий Эдуардович вернул мне улыбку. – Ей же всего девять месяцев, какая может быть ходьба в этом возрасте! Она умеет стоять, держась за стул, возможно, дома передвигается в бегунках, но не более того.
– Говорит? – с надеждой посмотрела я на доктора.
– Вы, я вижу, думаете, что за один несчастный месяц, пока вас рядом с дочерью не было, ребенок уже в школу пошел! Конечно, ваша дочка еще не говорит. Хотя некоторые в девять месяцев уже умеют произносить односложные слова, «мама», к примеру, или «папа», но ваша девочка, как я уже упоминал, несколько заторможена. Она пока не освоила ни одного слова. Впрочем, еще успеет, все впереди.
– Я хочу ее видеть, немедленно! – на этот раз я смогла-таки победить хилые капельницы, и от моего совершенно не гламурного рывка они упали в обморок.
Из вены вылетели иглы, мимолетная боль последовала вслед за ними. А я, сжав зубы, вступила в схватку с медведищем. Медведище победил, конечно, но на это ему понадобилось минуты две, а не десять секунд.
– Значит, так, Анна, – доктор, тяжело отдуваясь, наблюдал за суетой младшего медицинского персонала, наводившего порядок и пристегивавшего меня к капельницам и кровати, – для обеспечения вашей же безопасности вас придется отныне жестко фиксировать. Еще одна такая выходка – и все мои труды отправятся на свалку истории. А еще я приглашу психиатра для консультации.
– Я не сумасшедшая!
– Все так говорят.
– Я серьезно! Понимаю, моя реакция на упоминание о дочери показалась вам не совсем адекватной…
– Это еще мягко сказано!
– Поверьте, у меня были причины вести себя подобным образом, но даю слово – такого больше не повторится! – я умоляюще смотрела на доктора. – Не привязывайте меня, пожалуйста!
– Вот только не надо на меня так смотреть! – проворчал Иннокентий Эдуардович, приблизившись. – Я дрогну, разжалоблюсь, отвяжу вас, а вы выкинете очередной фокус!
– Я не буду ничего и никого выкидывать, честное слово! Я хочу побыстрее встать на ноги, увидеть дочь.
– Если бы вы не устроили недавнее шоу, то уже сегодня могли ее увидеть, я ведь позвонил вашим друзьям, сообщил, что вы очнулись. Теперь же свидание придется отложить.
– Но…
– Никаких «но»! – доктор наклонился, отщелкнул фиксирующие ремни, после чего направился к выходу из палаты. – Лечитесь, послушно выполняйте все мои предписания. А дальше – посмотрим.
Дверь закрылась. А минуты через три закрылись и мои веки, видимо, мне ввели очередной транквилизатор. Поэтому старательно выклевывать себе печень переживаниями из-за Ники не получилось.
Впрочем, вполне возможно, что в присутствии постороннего дядьки моя дочура не захотела показывать свои знания и умения.
Господи, о чем это я? Ребенок вряд ли осознает, что она отличается от других, она просто такая, какая есть, и все. И ничего изображать не будет.
Я ловила себя на том, что старательно концентрируюсь на дочери, трусливо обходя гигантскую обугленную воронку, оставшуюся в душе. «Себя» ловиться не хотела, скользкая оказалась очень, верткая, все время норовила соскользнуть на дно воронки, выбраться откуда уже не удалось бы, тягучая трясина боли добычу не выпустит.
Следующие два дня я была самой послушной в мире пациенткой. Из тех, кто в сознании, конечно, поскольку бессознательные пациенты вне конкуренции. Сама была такой, знаю.
На третий день Иннокентий Эдуардович смилостивился. И вечером ко мне должны были прийти посетители. Доступ к телу открывался.
Но его, тело, хоть немного надо было привести в порядок, особенно его верхнюю часть, где у большинства людей расположен мозг. А еще там находятся лицо с прической, это уже стопроцентный охват населения земли. Хотя…
В общем, мне понадобилось зеркало. До этого я прекрасно обходилась без него, я и до душа-то дойти не могла, штормило слегка. Впрочем, все эти прелести в любом случае были запрещены врачом. Раньше. Сегодня – можно.
В палату принесли и поставили на тумбочку небольшое зеркало. Овальное такое, в трогательной цветочной рамочке. Наверное, Полинка расстаралась, мы с ней успели подружиться.
Зеркало появилось тогда, когда я наслаждалась одним из важнейших достижений цивилизации – душем. Очень кстати появилось, ведь далее следовал не менее ответственный этап сушки и укладки волос. У меня ведь свидание скоро, с дочуней!
Поудобнее устроив на тумбочке зеркало, я с минуту полюбовалась порозовевшей после душа физиономией, а потом размотала полотенце, высвобождая волосы.
И чуть не заорала от ужаса.
Густые, теплого ольхового оттенка волосы, то немногое, чем я могла по праву гордиться, были совершенно белыми! Полностью, до последней волосинки.
Я машинально причесала их, потом привычно уложила. Монотонное жужжание фена вгоняло меня в еще большее оцепенение. Это – я?!!
Понимаю, есть краска для волос, выбирай любой цвет, но… но ведь Лешка так любил цвет моих волос!
И забрал их с собой…
А меня оставил. Но теперь я не жалею об этом, потому что есть наша дочь, маленькая папина копия. И с ней что-то не так, я знаю, я чувствую это. Смерть отца, которую малышка видела лично, отца, с которым поддерживала ментальную связь, чью боль ощущала как свою, не могла пройти бесследно.
И не прошла. Бесследно, в смысле. Оставила липкий, мерзкий, не зарастающий забытьем след.
Вечером ко мне пришли Сергей Львович, Артур и Саша с Никой на руках. Понимаю, каких трудов стоило удержать дома Ингу, но у них получилось. На амбразуру кинулись Алина и Май.
– Аннушка! – оживленно забасил генерал, торжественно втаскивая в палату большущую корзину с цветами. – Прекрасно выглядишь!
– Не надо, – я постаралась втиснуться в гордую королевскую осанку, а заодно и выражение лица у королевишен позаимствовать, – не получается у вас. Слишком наигранно. Уроки актерского мастерства вы брали, видимо, там же, где и Сашка. Деньги только зря потратили. И вообще…
– Анетка! – всхлипнула подруга, прижимая к себе Нику. – Господи, родная ты моя!
Я уже говорила, что меня нельзя жалеть? А, да, говорила.
Королевские причиндалы полетели в угол, я подбежала к Сашке, выхватила у нее ребеныша и, уткнувшись в сладко пахнувшее тельце, разревелась.
Понимаю, так нельзя, а что делать? Меня спровоцировали. Провокаторша, между прочим, присоединилась ко мне.
Сергей Львович и Артур, которые, как и подавляющее большинство мужчин, в принципе не выносили женских слез, поначалу просто растерялись. Потом попытались успокоить. Потом – совали воду.
А потом Сергей Львович применил старый, добрый, не раз испытанный метод: набрал воды в рот и фуркнул на нас.
Подействовало. Потому что расплакалась попавшая под принудительный дождь Ника.
Мои слезы моментально высохли, и я приготовилась петь нашу с дочкой песенку ни о чем. Но в этот момент Саша, виновато глянув на меня, вытащила из сумки плюшевого мишку и… соску?!
Ника выхватила это безобразие из Сашкиных рук и умиротворенно зачмокала.
Ника? Сосет?! Соску?!!
Да она не употребляла сей предмет с рождения!
– Анетка, я тебе все объясню, ты только не психуй, ладно? – Саша подошла ко мне и обняла.
– Да, дочка, такое бывает, – тяжело вздохнул Сергей Львович. – Послестрессовая регрессия, кажется, так это называется.
– Все восстановится, мы узнавали, – Артур начал вытаскивать из огромного баула разнообразные вкусности. – Ты лучше посмотри, чего тут тебе мама напаковала. Еле отбился от второй сумки!
– Погодите, не все сразу! – я рассматривала безмятежно гонявшую во рту соску дочку.
Затем поставила ее на пол:
– Солнышко, принеси маме вон то зеркальце с тумбочки.
Ника покачнулась, шлепнулась на попку и осталась сидеть, безучастно глядя на плюшевого мишку.
– Что с моим ребенком? – я беспомощно посмотрела на Сашку.
На Артура. На Сергея Львовича.
На Нику…
Глава 32
– Значит, так, – Сергей Львович уселся на стул, прихлопнул ладонями по коленям и, откашлявшись, начал: – Когда ты потеряла сознание в тот день, мы, занятые тобой, забыли, если честно, о малышке. Но не переживай, с ней все время был Виктор. Он и накормил Нику, и спать уложил, а потом остался у нас ждать новостей. Мы вернулись поздно, с тобой все было очень плохо, поэтому на странности в поведении девочки внимания никто не обращал. Заметили только тогда, когда по рекомендации Саши решили принести к тебе дочь. Когда-то в похожей ситуации это помогло, верно? – я кивнула. – Ну вот, а в этот раз малышка при виде такой, гм, не совсем прежней, мамы расплакалась. Мы никак не могли ее успокоить, и тут медсестра притащила из детского отделения соску. Новую, в упаковке, не волнуйся. И, не обращая внимания на наши протесты, сунула соску Нике. И девочка успокоилась! А мы, наконец, обратили внимание на то, что Ника разучилась ходить и говорить. Мы забили тревогу, потащили ребенка к специалистам, но они ничего особенного в состоянии девочки не находили. Если только некоторую заторможенность, да еще нетипичное для этого возраста безразличие. Когда мы в общих чертах обрисовали положение вещей, то нам о