[273]. Из протокола соединённого заседания бюро и юридической комиссии 2-го Дома Советов (Гимельфарб отсутствовал!): «Протест т. Гимельфарба против постановления президиумов бюро и юридической комиссии по делу Фраерман-Гимельфарб, касающе[го]ся и т. Злинченко, на политическую репутацию которого т. Гимельфарб набрасывает тень. Тов. Соломон предлагает избрать особую комиссию. Тов. Злинченко предлагает разобрать дело в настоящем соединённом заседании бюро и комиссии. Вопрос ставится на голосование. За предложение т. Соломона — 2 голоса. За предложение т. Злинченко — 6. 2. Слушали: Предложение т. Файнштейна обратиться в ЦК партии с предложением рассмотреть заявление т. Гимельфарба в той части, в которой оно касается доброго имени т. Злинченко. Тов. Багиров поддерживает это предложение, т.к. это необходимо для реабилитации т. Злинченко. Тов. Злинченко заявляет, что он ни в какой реабилитации не нуждается, что же касается обращения в ЦК, то он считает необходимым довести до сведения ЦК и эту новую клевету, направленную против него в отмщение за сообщение о нём действительно бывших фактов на предшествовавшем собрании. Тов. Николенко предлагает вынести т. Злинченко полное доверие и не загромождать ЦК такого рода заявлениями. Предложения ставятся на голосование. За предложение т. Файнштейна — 1 голос, за предложение т. Николенко — 6 голосов, один воздержался. 3. Слушали: Пересматривать ли предшествующее постановление. Тов. Файнштейн за пересмотр, т. Николенко за передачу в комитет Горрайона. Постановили пересмотреть всеми против одного. Оглашать из протеста т. Гимельфарба всё, что не касается т. Злинченко. 4. Предложение прежде пригласить т. Гимельфарба для того, чтобы т. Злинченко, внёсший это предложение, повторил в его присутствии характеристику т. Гимельфарба в связи с его выходом из Союза советских журналистов и заявлением председателя Центральной следственной комиссии. Постановили: Отклоняется»[274]. Описание происходящего может явить самостоятельное исследование, однако нецелесообразность такового заставляет отметить тот факт, что правду в ходе спора, как водится, потеряли обе стороны. Соломон справедливо полагал, что разбор дела требует присутствия обеих сторон, Злинченко же считал, что раз решённый вопрос, касающийся морального облика его как коммуниста, не требует перерешения. Логичны были обе позиции. Определённым авторитетом явно пользовались оба коммуниста, и в целом товарищи поддерживали всё же прежде всего ненавистного Соломону партийца.
Воспоминания Г.А. Соломона о панике в РКП(б) после ранения В.И. Ленина (1918) и теракта в Московском комитете (1919), о деятельности Г.Е. Зиновьева, Л.Д. Троцкого и И.В. Сталина на обороне красного Петрограда содержат ценные сведения о взглядах представителей второго и третьего эшелонов большевистской верхушки на слова и дела вождей. Да и весьма лестная, за исключением традиционных для партийных «литераторов» беспочвенных сомнений в интеллекте генсека-«практика», оценка И.В. Сталина, в отличие от других вождей, даёт основания для серьёзных размышлений.
Доклады иностранных дипломатов, и прежде всего посла Германии в России Вильгельма фон Мирбаха, содержат сведения не только о дипломатических отношениях Москвы и Берлина после заключения Брестского мира, но и о группировках внутри Советской России и правящей партии большевиков, в частности о сильно пошатнувшемся ленинском авторитете весной 1918 г. и об активном поиске Германией силы, которую следовало бы профинансировать на случай падения большевиков[275].
Корпус источников масштабен и достаточно репрезентативен для написания на новом историографическом этапе масштабного исследования о ленинской «партии нового типа», взаимоотношениях вождей, основных направлениях деятельности партийно-государственного руководства.
Раздел IIСвердлов, Троцкий и создание Реввоенсовета Республики
Глава 1«По существу характер жалобы». Троцкий, Вацетис и Реввоенсовет Восточного фронта[276]
Российские социал-демократы прекрасно знали историю Великой Французской революции (и остальных революций) и понимали: в периоды политической дестабилизации обладание армией означает обладание властью, в конце революций к власти приходят Вильгельмы Оранские, Оливеры Кромвели и Наполеоны Бонапарты. Поэтому вождь мировой революции В.И. Ленин, у которого конспирология была неотъемлемой частью мышления[277], организовывал назначения на высшие политические посты в военном ведомстве лично преданных людей, не имевших никакого отношения к армии (Н.И. Подвойский), не великих политиков или находившихся под судом по обвинению в измене (члены утверждённого 2-м Всероссийским съездом Советов Комитета по делам военным и морским В.А. Антонов-Овсеенко, П.Е. Дыбенко и Н.В. Крыленко). Обратим внимание на тот факт, что в октябре 1917 г. Ленин организовал утверждение вместо единоличного военного руководителя целый Комитет из трёх человек, а когда оформившаяся на его основе коллегия Наркомата по военным делам РСФСР (Наркомвоена) выявила свою полнейшую недееспособность — Высший военный совет из трёх членов [см. Документальное приложение, № 1], один из которых профессиональный военный и брат Управляющего делами СНК РСФСР В.Д. Бонч-Бруевича (генерал М.Д. Бонч-Бруевич), второй — преданный, но недалёкий старый большевик (К.И. Шутко), даже не понявший, какими соображениями руководствовался вождь при создании Высшего военного совета и назначении самого Шутко его членом [см. Документальное приложение, № 2], третий — левый эсер П.П. Прошьян, выведенный из Совета при первом же удобном случае для устранения возможного контроля второй правящей (до июля 1918 г.) партии — левых социалистов революционеров (ПЛСР) — над военным строительством. Представляется, что постановка во главе армии коллегиальных органов и назначение на руководящие должности в военном ведомстве людей из второго, а то и третьего эшелона большевистской верхушки было направлено на противодействие установлению военной диктатуры даже под угрозой серьёзного ослабления армии.
С первых же дней революции всячески вмешивался в дела военного ведомства и предлагал назначить самого себя высшим военным руководителем Л.Д. Троцкий. Весной 1918 г. В.И. Ленину, в условиях необходимости скорейшего создания массовой регулярной армии, пришлось, скрепя сердце, уступить настойчивым требованиям Л.Д. Троцкого и его сторонников в петроградской части ЦК (прежде всего А.А. Иоффе, в котором уже можно было угадать выдающегося советского дипломата) и назначить Троцкого главой военного ведомства.
Важно подчеркнуть, что персональный состав высшего военного руководства, за исключением П.П. Прошьяна, входившего в Высший военный совет весной 1918 г. на основе соглашения центральных комитетов партий Большевиков и Левых эсеров, определялся исключительно Советом народных комиссаров. Таким образом, Троцкий не сам подбирал себе непосредственных подчинённых, этим занимался Ленин, в результате чего существовало некое квазиравенство между председателем Высшего военного совета и членами Совета, в т.ч. бывшим царским генералом Бонч-Бруевичем. Притом, что история Второй Пунической войны, которая всегда интересовала В.И. Ленина, учит о том, что уравнение власти диктатора и начальника конницы — угроза армии. Впрочем, в ситуации 1918 г. ленинский ход был абсолютно оправдан: едва добившись назначения наркомом по военным делам, Троцкий поставил в правительстве вопрос об установлении своей диктатуры — создании Высшего совета народной обороны под собственным председательством. СНК, мягко говоря, нескромное предложение Троцкого отклонил, однако Мефистофель революции от своих амбициозных планов отнюдь не отказался. В Высшем военном совете Троцкий был окружён рядом партийцев из второго и третьего эшелона большевистской верхушки[278], а также генералом М.Д. Бонч-Бруевичем с одной-единственной целью — не допустить военный переворот[279].
Как известно, положение во властной элите главы военного ведомства зависит прежде всего от того, ведутся или нет военные действия. В декабре 1917 г. началась военная интервенция — против нашей страны выступила Румыния, оккупировавшая Бессарабию, в марте 1918 г. интервенция стала полномасштабной: в неё включилась Антанта. В мае 1918 г. положение осложнилось до невозможности, поскольку к Поволжью стал стремительно продвигаться сформированный из пленных чехов и словаков корпус, формально являвшийся составной частью французской армии. И всё это на фоне постоянного давления немецких частей на иррегулярные вооружённые силы Советской России, т.е. нарушения заключенного 3 марта мира с Германией, который сам вождь мировой революции называл не иначе, как «позорным»[280].
Для Советской республики положение было критическим, однако именно такое положение способствовало укреплению властного авторитета Л.Д. Троцкого, который однажды признался в интервью Российскому телеграфному агентству при ВЦИК, что «если бы чехословаков не было, то их следовало бы выдумать, ибо в обстановке мирного времени нам никогда не удалось бы создать в короткий срок сплочённой, дисциплинированной, геройской армии»[281].
Первым Главнокомандующим войсками Восточного фронта стал М.А. Муравьёв. Его личности в исторической литературе уделено мало внимания. Единственная биография была написана в 1927 г. в эмиграции одним из его бывших сослуживцев — В.Н. Пасторкиным — и использована, вероятно, только выдающимся специалистом по истории военной контрреволюции в России Г.З. Иоффе. Муравьёв происходил из крестьян Костромской губернии, в 11 лет вследствие эпидемии холеры остался круглым сиротой. Покровительством местной помещицы окончил учительскую семинарию, затем — Казанское пехотное училище. Уже тогда Муравьёв проявил повышенную нервность, моральную неуравновешенность и карьеризм. Муравьёв был до крайности независим, чтобы не сказать — дерзок, необычайно храбр и болезненно самолюб