унималась, но внутри себя я все равно ощущала мертвящий холод и в ушах по-прежнему слышались недавние жуткие вопли — и первый, и второй.
Ночной кошмар никуда не исчез. Он просто затаился.
Перепуганные родители и Ксюша ходили на цыпочках и шепотом переговаривались, ничего, конечно, не понимая. Но сейчас мне было не до их переживаний.
Способность рассуждать здраво все-таки стала возвращаться. Медленно, но возвращаться. Только я не знала, что теперь делать. Конечно, можно было позвонить дежурному в милицию и рассказать… Но про что? Про то, как за мной гнался по лесу кто-то ужасный, кого я и в глаза не видела; вроде бы он бежал за мной, а потом я услышала какие-то странные крики?.. И якобы мне показалось, что только что в поселке кого-то убили? Да, показалось. И все? Да меня на смех поднимут с этими надуманными страхами. Кто мне поверит? Кто?..
Я посмотрела на трубку радиотелефона, лежащую на журнальном столике у дивана, и вдруг ясно поняла, что надо сделать. Я схватила трубку (пальцы опять задрожали, но уже от волнения) и, не сразу попадая на нужные кнопки, набрала номер того единственного человека, который мог мне сейчас поверить. И помочь.
— Стасечка, кому ты звонишь? — осторожно спросила мама, появляясь в дверях. — Ведь уже так поздно…
Я не стала ей отвечать. Сейчас я думала только об одном — чтобы мне ответили на том конце провода. Но в трубке пока слышались бесконечно длинные монотонные гудки. Наконец все же что-то щелкнуло и сонный голос Антона Михайлишина сказал:
— Участковый Михайлишин. Слушаю вас.
— Антон, это я, — быстро сказала я враз севшим от волнения голосом. — Скорее приезжай ко мне домой. Прошу тебя, скорее…
— Что с тобой случилось? — заорал он. Судя по такой реакции, сон у него как рукой сняло. — Что?!
— Скорее приезжай. Я все тебе расскажу, — сказала я и нажала кнопку отбоя.
С улицы донесся рокот автомобильного двигателя, свирепо взвизгнули тормоза, и через минуту, топая ножищами, к нам в дом не здороваясь (что на него совершенно не похоже) ввалился Антон Михайлишин. По всему было видно, что одевался он впопыхах: поверх полурасстегнутой клетчатой рубашки — старая короткая куртка из плащевки, вылинявшие домашние джинсы и кроссовки на босу ногу. За узкий кожаный ремень джинсов был заткнут пистолет. Пистолет поразил меня больше всего.
Выражение Антонова лица не предвещало ничего хорошего.
— Где она? — рявкнул он с порога гостиной, озираясь по сторонам.
— Я здесь, Антон, — проскрипела я.
Михайлишин, мгновенно оценив обстановку, шагнул к дивану и наклонился надо мной:
— Кто?
— Что — кто? — не поняла я.
— Кто на тебя напал? — спросил Антон.
— Почему это ты думаешь, что на меня напали? — слабо удивилась я.
— А что я, по-твоему, должен думать, если ты мне звонишь, причем в полночь, да еще таким голосом…
— Каким — таким?
— …и просишь о помощи? — закончил, не обращая внимания на мою реплику, Антон. И снова спросил: — Так что случилось?
— Почти ничего…
— Что значит — «почти»?
Я нашла взглядом маму, которую обнимал за плечи папа:
— Мама, выйдите все, пожалуйста. Мне надо наедине поговорить с Антоном. Пожалуйста.
Мама, поколебавшись, подчинилась. Они с папой вышли из гостиной. Ксюша ушла следом за ними и закрыла за собой двустворчатую стеклянную дверь. Я повернулась к Михайлишину и посмотрела ему прямо в глаза:
— Дай мне слово, что не будешь смеяться над тем, что я тебе расскажу.
— Даю, — серьезно ответил мне Антон.
Глава 26. ТЕРЕХИН
Сегодня вечером, а точнее уже ночью, я снова никак не мог уснуть, твою мать. Вторую ночь подряд! Но при всем при этом мой организм, как ни странно, вполне нормально держал нагрузку. Что со мной происходило, я по-прежнему не знал, да и знать не хотел. И, понятное дело, опять валил все свои заморочки на бессонницу и полный замот на работе. Плюс на сегодняшний безрезультатно прошедший день: почти двадцать четыре часа уже пролетело с момента убийства — и ни черта. Ноль. Ничего, зато я знал, что пройдет еще день, максимум — два, и все войдет в норму. Это я знал прекрасно. А на неведомые поганые процессы, происходившие в моем организме под воздействием полнолуния, плевать я хотел. Да и не до того мне было, чтобы еще и думать о загадках и странностях влияния на меня долбаного земного спутника. Тут на грешной земле такие странности творятся, что впору свихнуться.
Но я оставался в здравом уме и памяти.
В данный момент я сидел на открытой веранде, перетащив на нее из прихожей большое продавленное кресло, оставшееся от старого гарнитура. Курил, стряхивая пепел в большую медную пепельницу, и спокойно и методично обмозговывал ситуацию, закрутившуюся вокруг убийства Пахомова. Свет на веранде я зажигать не стал. Сидел, как бирюк, в полумраке — только из окон спальни лился желтоватый свет торшера. Там, на широкой супружеской кровати, лежала Катя и с удовольствием читала «Ретушера» — недавно вышедший, но уже изрядно нашумевший роман молодого московского писателя. Я и сам его пролистал на скорую руку, но мне он показался чересчур интеллигентным и запутанным. Я люблю книги попроще, в основном боевики и исключительно зарубежных авторов: реалии моей вначале советской, а теперь вот русской, или — как все почему-то выражаются — российской жизни и так до смерти мне надоели в повседневной текучке.
Кстати, а почему российской? Большую часть своей жизни, будучи обычным русаком с предками-крестьянами до седьмого колена, я просуществовал в качестве советского человека. Потом с ходу стал россиянином. А просто русским меня когда-нибудь назовут, а? Или как? Или в дальнейшем вообще превратят в какое-нибудь, мать их там всех наверху, русскоязычное население?!.
Ладушки. Хрен с ним.
Вообще-то, если говорить откровенно, зарубежные переводные романы в тонких бумажных обложках были для меня своего рода бегством от работы. В чем я даже самому себе признавался с неохотой. Я покосился в сторону освещенного окна и тяжело вздохнул. Сегодня Катя осталась ночевать дома, отказавшись, несмотря на мои настойчивые просьбы, снова, как и в прошлую ночь, уйти ночевать к Татьяне. В ответ на мои возражения — дескать, я наверняка буду всю ночь ворочаться и ей спать не дам — Катя твердо сказала, что все равно остается дома. А в крайнем случае примет какое-нибудь легкое снотворное. Короче, пришлось мне смириться. Я вообще частенько и вполне сознательно уступаю жене: она единственный в моей жизни человек, с которым я могу пойти на попятный. Даже когда уверен, что на все сто процентов прав. Хотя настроения мне это не улучшает, естественно.
Поэтому, чтобы не дай бог не возникло нового разговора, я перебрался на веранду, где теперь и сидел, накинув на плечи старую армейскую куртку. Сидел и думал.
Я абсолютно убежден, что человек — существо не особенно изобретательное. За долгие годы работы в розыске я понял: в этой жизни все рано или поздно возвращается на круги своя, пусть даже и на качественно новом уровне. То же самое относится и к преступлениям. Я давно заметил, как периодически, с небольшими изменениями, повторяются мотивы, ситуации, а порой и личности преступников. Не говоря уже об орудиях убийства — здесь моих клиентов воистину можно считать законченными консерваторами. Хотя встречаются и исключения.
То же самое (с небольшими допусками) можно было сказать и о вчерашнем убийстве егеря Пахомова.
По делам службы мне доводилось видеть трупы и похлеще того, что раскорякой плавал в воде ручья. Да, орудие убийства пока не найдено. С мотивами, прямо скажем, плоховато. Не говоря уж о преступнике — нет его пока что, душегуба, даже в виде подозреваемого. Только предположения, весьма и весьма расплывчатые.
Ну и что?
Все со временем появится: и подозреваемый, и орудие. Время убийства установлено, ребятки мои вкалывают как проклятые. Так что результаты не замедлят сказаться.
Но себя-то я не мог обманывать: дело предстояло тяжелое. Этот вшивый дворянин Бутурлин, возможно, прав, и егерское прошлое Пахомова вряд ли может быть мотивом в этом деле…
Бутурлин…
Какая-то странная коллекция. Вызывающее поведение. То, что он обнаружил тело убитого и сам сообщил об этом. Нет, что-то не складывалось. Конечно, Бутурлина стоило покопать поглубже, но я просто нутром чуял, что бывший директор детдома вряд ли причастен к этому убийству. По крайней мере, напрямую.
Что-то над этим убийством витало эдакое… Неуловимое и странное. Я даже засопел от чрезмерного усилия — так мне захотелось немедленно ухватить, понять эту неуловимость. А убийца? Если убийство преднамеренное, то как же он все точно рассчитал, сволочь!.. И место, и время. Собака след не берет, а ведь это надо знать, как сделать, чтобы собака не только не взяла след, но и боялась. Чего она боялась, кстати, а?.. К сожалению, собаку, даже умную, не допросишь в качестве свидетеля обвинения. Кто убил?.. Местный? Да тот же Бутурлин, если он действительно ядами занимался, вполне мог придумать подобный план убийства. Но выполнить? Тут нужен сообщник. Молодой, сильный… И зачем Бутурлину понадобилось убивать Пахомова? Ссора во время выпивки? Деньги? Чепуха. Пахомов, как я выяснил, был беден, словно церковная мышь. А бутурлинская коллекция, если ее продать, обеспечит владельца безбедным существованием до конца дней. И не только его, но и наследников. И наследников наследников. Кстати, надо будет ребяткам дать задание выяснить, сколько в действительности в долларах может стоить такое собрание холодного оружия.
Нет, Бутурлин — не вариант. Его присутствие в моей воображаемой схеме только еще сильнее запутывает ситуацию.
И я, все больше и больше мрачнея, раздумывал о своем положении. А оно было, прямо скажем, не из приятных: ни следов, ни свидетелей, ни мотива. Ни хрена, в общем, у меня не было. Я чуял, чуял, что это долбаное дело будет не сахар, но чтобы такое…
Я вытащил из пачки новую мальборину, аккуратно загасив в пепельнице догоревшую до фильтра предыдущую. Сигарета в пачке была последней. Это значило, что, вопреки всем своим стараниям курить поменьше, я сегодня приговорил целую пачку. Я вздохнул, повертел сигарету в пальцах и все же поднес к губам. Но прикурить не успел.