Николай Сергеевич явно хотел было мне возразить, но не успел. Взвизгнули тормоза, и возле калитки остановились «Жигули». Из них вылез высокий молодой мужик в милицейской форме. Старлей. Он вытащил с заднего сиденья большую корзину. Толкнул калитку и уверенно — видать, не в первый раз здесь — прошел к беседке.
— Здравствуйте, Николай Сергеич, — сказал мужик, мельком окидывая меня взглядом.
Мельком-то мельком, но взгляд у него было ой-ой-ой какой цепкий. Милиционер, одно слово.
— Вот, принес вам долг за вчерашнее, — продолжил мужик.
— Какой долг? — явно не понял старик.
— Сами посмотрите, — милиционер поставил корзину на скамейку.
Николай Сергеевич приподнял лопухи, прикрывавшие корзину сверху, и я увидел, что она под завязку полна отборных белых — небольших, крепких, один к одному. То, что надо. Сразу видно: знатный грибник собирал.
— Ну что ж… Признателен, признателен, — довольно улыбнулся старик. — Да, позволь тебе представить, Антон: это Кирилл, мой дальний родственник. Из Сибири. Геолог.
— Очень приятно. Антон Михайлишин.
Мы протянули друг другу руки; пожатие у него было сильное, ровное, но без излишнего понта, типа: посмотри, какой я сильный. Нормальный мужик.
— Присоединяйся к нам, Антон, — сказал Николай Сергеевич.
Тот повернулся к старику:
— Извините, Николай Сергеич, но мне пора. Служба.
— Что в поселке? — быстро спросил старик.
— Паника, — ответил Михайлишин. — Впрочем, выйдете — сами увидите.
Он помолчал и добавил, глядя в сторону:
— Семенчука убили.
— Кого? — явно не понимая, о ком идет речь, переспросил Николай Сергеевич.
— Семенчука, браконьера. Помните, мы еще его вчера с вами на перекрестке встретили? Маленький такой, в кепке и брезентовой куртке.
— Как убили? — растерянно спросил Николай Сергеевич.
— На Марьином озере, — сказал Михайлишин. — Ребята наши, патрульные, сегодня поутру заметили на озере лодку. Пустую. Всю в кровище. Потом на берегу нашли тело. Без головы. Голова в кустах лежала, неподалеку. — Он тяжело вздохнул. — Ладно, я поеду. Майор ждет.
Михайлишин быстро распрощался и пошел к калитке.
— Вот видишь, Кирилл, — тихо сказал Николай Сергеевич, поворачиваясь ко мне. — Ничего не закончилось. Боюсь, все только по-настоящему начинается.
Я проводил взглядом отъезжавшую машину Михайлишина:
— А почему вы ему не сказали про меня правду?
— Он местный участковый, лицо официальное. А наши дела — это наши дела. Мы же не можем взять у них официальное разрешение на поиск, вроде лицензии на отстрел, — усмехнулся старик. — И так после всего, что здесь произошло, они следят за каждым человеком в поселке. Тем более за новым.
— Значит, и за мной тоже будут следить?.. Глупость какая-то. А вы, по-моему, просто перестраховываетесь.
— Ты так и не ответил на мой вопрос. — Николай Сергеевич нахмурился.
Я взял из вазы яблоко, надкусил. Поморщился — на мой вкус оно было кисловато. И сказал:
— Я уже здесь. Это и есть ответ на ваш вопрос. Узнать, кто убил Пахомыча, и мое дело. А выбор… Выбор я сделал еще до того, как сел в самолет.
— Хорошо. Тогда пойдем, я тебе еще кое-что покажу.
Он поднялся и не оглядываясь пошел в дом.
Чего уж скрывать — я был потрясен.
Я ожидал услышать от старика все что угодно. Но только не это. Мой брат? Спятивший убийца, переодевающийся в волка? Мстящий за смерть волчонка? Вернувшийся спустя столько лет? Почему он, и вообще — возможно ли все это?..
Эти и еще многие-многие вопросы вертелись у меня на языке, пока Николай Сергеевич заканчивал свой достаточно длинный, но толковый рассказ. И выходило из него, что я должен буду выследить убийцу. Каковым, по его убеждению, является мой пропавший более пятнадцати лет назад брательник. Потому что я единственный человек, который может и должен его узнать.
М-да-а-аа… Веселые дела.
Старик поведал мне и про майора Терехина с его нелепыми подозрениями, и про запрет на походы в лес, и про то, как кто-то неизвестный преследовал Стасю по дороге от озера.
Все он мне рассказал, ничего не скрыл.
Я тупо смотрел на старые фотографии, разложенные на письменном столе. И думал о том, что своим рассказом старик меня почти убедил в правдоподобности происходящего.
— Но почему вы думаете, что это он? — наконец спросил я.
— Предчувствие. Интуиция. К тому же после того, как Пахомыч убил волчонка, у Филиппа наверняка произошел сильный психический надлом. Такие потрясения, поверь, не проходят для ребенка бесследно. И могут дать о себе знать спустя даже многие годы.
— Вот именно, годы, — фыркнул я. — Думаете, я его узнаю? Да он же вырос, изменился, стал, в конце концов, совсем другой!
— Узнаешь, — убежденно сказал старик. — Вы — братья. Близнецы.
Ничего себе логика! Братья. Близнецы. Вообще-то мы были двойняшками, а не близнецами. Но дело не в этом… А если мне придется в него стрелять?..
— Ты не передумал мне помочь? — вывел меня из раздумий голос старика.
— Вы думаете, будут еще убийства?
— Будут, — убежденно сказал Николай Сергеевич.
И тут меня осенило: если этот псих, которого он принимает за моего брата, сегодня ночью приходил к его дому, значит… Значит, мой бывший учитель — наиболее вероятный следующий кандидат на алпатовское кладбище?! Я посмотрел на Николая Сергеевича. Умный старик тут же догадался, о чем я подумал: он невесело усмехнулся и сказал:
— Поверь, я прошу тебя не потому, что боюсь за свою жизнь. Я свое уже прожил, старикам умирать не…
— Я согласен, — перебил я его. — Что мне делать?
Он вздохнул, потянулся за папиросой. Сосредоточенно прикурил и только тогда сказал:
— Внимательно осмотреть места, где происходили нападения. Наблюдать. Думать. И быть осторожным. Даже если это человек, все равно он — волк.
Я посмотрел на старика и улыбнулся:
— Не первый и не последний в моей жизни.
Не зря по своей первой профессии Николай Сергеевич был картографом. Он безукоризненно точно нарисовал мне схему окрестностей и те места, где в лесу, по его мнению, мог побывать прошлыми ночами этот псих — я не мог даже мысленно назвать его своим братом. Мой брат умер. Давным-давно. Схему я тут же запомнил и брать с собой не стал — на зрительную память мне жаловаться грех. Все же я живу в тайге, где трудно найти уличные указатели. Я вышел из дому, сказав старику, что буду отсутствовать не более трех-четырех часов и к обеду вернусь.
Так оно и получилось.
Стояла невероятная, особенно для меня, северянина, жара: ни облачка на небе, ни дуновения ветерка, хотя старик и утверждал, что не сегодня завтра начнутся дожди. Мало в это верилось. Я, как и велел Николай Сергеевич, незаметно вошел в лес со стороны железной дороги. Мне не надо было вспоминать его схему — все окрестные места были лазаны-перелазаны в те далекие времена, когда я был еще сопливым мальчишкой. Пару раз я издали видел милицейские патрули — и каждый раз предусмотрительно прятался. Меня никто не засек. Помимо чрезмерного присутствия милиции я отметил для себя и то, о чем говорил Михайлишин, — нарастающую панику. По улицам академпоселка в сторону шоссе одна за другой проезжали легковушки, нагруженные скарбом; на платформе, от которой отправлялись электрички в московском направлении, толпился народ с сумками и рюкзаками. Суетящиеся на перроне люди, да и вся атмосфера слегка напоминали Москву в октябре сорок первого года.
Дачный народ был явно напуган. И немудрено после убийств, случившихся за последние дни в поселке. И теперь люди со всех ног улепетывали подальше от этого гиблого места. Будь я на их месте — не раздумывая сделал бы то же самое.
Но у меня были другие дела. Углубившись в лес, я знакомой тропинкой прошел к Марьину озеру. Внимательно осмотрел полянку, где Стасины приятели устраивали пикник. От кострища я снова пошел в лес: по спирали, все увеличивая и увеличивая радиус кругов. Солнце уже палило вовсю, и жара стояла просто несусветная. Я чувствовал, что рубашка промокла от пота и прилипла к спине. К тому же донимали комары, тучами кружившиеся надо мной в густых болотистых зарослях, — забыл намазаться репеллентом. Я ходил по замершему в безветрии лесу долго, внимательно рассматривая землю и стараясь ничего не пропустить.
И в конце концов кое-что нашел.
Это «кое-что» было весьма любопытно. И об этом обязательно следовало рассказать Николаю Сергеевичу. Но прежде чем отправиться к нему домой, я двинул в другую сторону.
К старой барской усадьбе, в которой я провел десять лет — почти треть своей жизни.
Я прошел по знакомой с детства улице, потом повернул к решетчатой ограде, за которой стеной стояли столетние деревья: почти заброшенный парк, чудом сохранившийся и не вырубленный во время войны на дрова. Парк примыкал прямо к усадьбе, вернее когда-то был ее частью. С обратной стороны к барскому дому вела основательно заросшая аллея, больше напоминавшая теперь старую заброшенную просеку. И вообще парк больше напоминал лес: настолько разросся нижний ярус, образовав мощный подлесок, состоящий из переплетенья кустов и высокой травы. Только форма посадки, пожалуй, напоминала о том, что когда-то здесь был ухоженный парк в английском стиле.
По едва заметной тропинке, вьющейся по бывшей аллее, я пошел к усадьбе. Солнечные пятна лежали на высокой траве, на стволах древних елей — черных, в белых прожилках смолы и зеленовато-серых бородах мха. Истомленные дневным зноем кузнечики лениво стрекотали в траве. Внезапно впереди послышались громкие голоса и рычание какого-то механизма.
Я вышел на край обширной поляны и остановился перед усадьбой, не веря своим глазам.
Да, я знал, что детский дом давно уже выселили из усадьбы — в прошлый свой приезд я навещал это место. Тогда старое здание выглядело окончательно пришедшим в упадок и одиноко доживающим свой век, глядя пустыми глазницами оконных проемов. Кирпичные стены с облупившейся штукатуркой, растущие на карнизах кусты, голые ребра стропил, торчащие в остатках крыши, — что-то печальное и даже зловещее увидел я тогда в руинах дома, где провел свое детство и раннюю юность.