на. Она… Да чего уж говорить.
В комнате было почти темно — утро все как-то не решалось наступить. И тихо, оглушающе тихо. Я слышал только свое дыхание и Стасино. Я закрыл глаза.
И вдруг ощутил, как ее рука медленно переместилась у меня со спины и, проникнув под одеяло, осторожно скользнула мне за отворот халата, на голую грудь. Я замер: честное слово, я не знал, что делать, как реагировать. Нет, конечно, я среагировал, да еще как, но вообще я просто ошалел от такого поворота событий. Глаза я открыть боялся — не мог я сейчас заставить себя встретиться со Стасей взглядом.
Я мог обманывать кого угодно, но только не себя: она мне очень нравилась, если не сказать больше. Я почувствовал к ней отчаянное влечение еще днем, на пригорке в парке, когда мы впервые встретились. Да я и ублюдка этого пошел ловить, считай, из-за нее — потому что она могла оказаться в числе его следующих жертв. Но я не мог даже предположить, что спустя всего несколько часов она окажется со мной здесь, в постели, на втором этаже спящего дома.
Дыхание у нее участилось, стало прерывистым, она медленно, не разнимая объятий, подняла голову, и я почувствовал у себя на губах ее горячие, сухие, чуть солоноватые от слез губы. Она быстро распутала узел пояса, обеими руками распахнула мой халат, и страстно обняла меня. Ее тонкие пальцы ласкали мои плечи и грудь, ее губы с силой прижались к моим.
Боже, она меня хотела не меньше, чем я ее!
Может быть, она захотела меня после переживаний сегодняшней ночи или потому, что боялась сегодня остаться одна, — не знаю. Да это и не было важно. И я не выдержал. Мне стало наплевать на все — на то, что будет потом, и будет ли; даже на то, что внизу, почти под нами находится спальня Николая Сергеевича.
На секунду освободившись от Стасиных объятий, я рывком сбросил одеяло, стянул и с себя халат, и халатик с нее. И ощутил ее гладкое, упругое, просто раскаленное тело. Она скользнула по мне и, не прекращая меня ласкать, очутилась сверху; чуть приподнялась и, раздвинув ноги, медленно, медленно на меня опустилась — и тогда я остро ощутил, как вхожу в нее.
Мы любили друг друга страстно, неистово и — молча, не произнося ни слова.
— Я сама, прошу тебя, я сама, — это были единственные слова, которые она прошептала.
Все происходило как-то нереально: время остановилось, я уже не понимал, где нахожусь, что делаю, наяву это происходит или во сне. В полумраке комнаты я видел, как она, выгибаясь назад и запрокинув голову, выставив вперед и вверх большие крепкие груди с маленькими розовыми сосками, быстро, ритмично раскачивается на мне; ее руки переплелись с моими, она сжимала пальцы все сильней и сильней, впиваясь ногтями мне в плечи. Она все усиливала и усиливала темп толчков. И наконец она судорожно задергалась, приоткрыв рот, показывая белую полоску влажных зубов. Сдавленно, протяжно и радостно застонала и тут же, словно она скомандовала, меня тоже сотрясла невероятно сладкая, длинная судорога — я зажмурился и почувствовал, как тело мое становится невесомым, отрывается от постели и взмывает вверх, в сияющее ослепительным белым светом никуда.
Она обессиленно склонилась ко мне, обхватила и прижалась всем телом, не сдвигая ног и не отодвигаясь — я по-прежнему был в ней, — и ее распущенные, мягкие, пахнущие летом волосы закрыли мне лицо.
И тогда я понял — я счастлив.
Глава 14. ТЕРЕХИН
Ну вот, наконец-то.
Эта была первая ночь, когда я более или менее нормально спал. И лег для себя необычно рано, около полуночи, и отключился на редкость быстро.
Почему? Да потому, что сраному полнолунию пришел конец.
Спал я крепко, без сновидений, не говоря уж о кошмарах, — ничего меня не беспокоило. И проснулся точно по звонку будильника, в семь утра. Выглянул в окно — день обещал быть опять таким же жарким, как и вчера.
Настроение у меня было — зер гут: я даже запел вполголоса (хотя — насчет слуха — мне, честно говоря, медведь на ухо наступил), когда брился в ванной. И желудок вроде больше не болел. Катя, довольная тем, что моя бессонница закончилась, весело хлопотала на кухне, готовила завтрак.
Ни ночью, ни под утро из конторы звонков не было — значит, последние десять часов в поселке прошли спокойно и ничего особенного не случилось. Неужели убийства прекратились, тьфу-тьфу, чтоб не сглазить?.. Это было и хорошо, и плохо. Хорошо, потому что происшествий не было, а плохо, потому что душегуб все еще шастал на свободе. А пока я его не поймаю, сволочь паскудную, все равно не будет мне ни сна, ни покоя. Я быстро оделся, позавтракал и, чмокнув Катю в щеку, вышел из дому.
Машина уже ждала меня. Молчун Слава, мой постоянный водитель, кивнул мне вместо приветствия и с ходу рванул с места. Но прежде чем направиться в отдел, я велел ему сделать крюк и проехаться по улицам академпоселка — захотелось самому посмотреть, что там творится.
А там ничего не творилось.
Поселок обезлюдел: ни детей, ни прохожих, ни машин — никого и ничего. Даже собаки куда-то попрятались. За все время, пока мы крутились по узким улочкам, я заметил одного-единственного человека — местного почтальона, придурковатого безобидного малого с сумкой на плече. Как же его фамилия?.. А-а, вспомнил — Татуев. Он, не обращая на нас внимания и уставившись себе под ноги, неторопливо брел от одного дома к другому, засовывал вчерашние газеты в почтовые ящики на заборах. Тоже, умник. Кому они теперь нужны, газеты?..
Кстати, надо бы и его проверить: где был, что делал в последние ночи — придурок, придурок, а на самом деле кто знает, чем он ночами занимается. Сейчас у меня все в потенциальных подозреваемых ходят. Я положил это соображение в копилочку, чтобы сегодня же поручить проверку почтальона Михайлишину.
Больше высматривать здесь было нечего.
— В отдел, Слава, — сказал я.
Мы выехали из поселка. По неширокой грунтовке, чтобы было покороче, Слава погнал машину в райцентр. Мы миновали переезд — не тот, что у станции, а другой, на противоположном краю поселка, — и двинули по ухабистой дороге, вьющейся среди поля волнующейся под ветром ржи. Внезапно в машине резко, пронзительно заверещал звонок радиотелефона. Сердце у меня екнуло: неужели опять неприятности, мать твою?.. Я схватил трубку.
Так я и знал: звонил дежурный по отделу. Слушал я недолго — все было понятно и без длинных объяснений.
— Разворачивайся, Слава, — приказал я, швыряя трубку радиотелефона.
— Куда едем, товарищ майор? — насторожился водитель.
И я, громко, от всей души выматерившись, сказал ему, куда нам надо ехать.
Меня опередили.
Возле дома уже было полно народа. Мои сыскари и милиционеры, приехавшие на трех патрульных машинах. Санитары со «скорой» и кинолог с собакой, поспешно вылезавший из притормозившего газика. Да еще у ступеней, которые вели в уже полностью отремонтированное здание бывшего детдома, возбужденно гомонили человек пятнадцать работяг в комбинезонах и ярко-оранжевых строительных касках.
Михайлишин тоже был здесь.
— Кто его обнаружил? — спросил я у него, направляясь ко входу в здание следом за Сашей Поливаловым.
— Андреев, прораб, — кивнул он в сторону мужичка лет сорока, нервно курившего чуть в стороне. — Он первый пришел на работу и все увидел. Растерялся сначала, конечно, но потом позвонил дежурному. Тот вызвал на место дежурную группу и нас, а потом сразу связался с вами.
— А ты как здесь очутился? — спросил я Михайлишина.
— Я в райотделе ночевал, товарищ майор. Вернее, я до утра в лесу был, потом подумал — чего домой ехать, все равно скоро на службу — и решил в дежурке поспать. А в лесу…
— Ладушки, сынок, потом расскажешь, — прервал я его. — Что там внутри — видел?
— Еще не успел, товарищ майор. Вас ждал.
Мы быстро шли по длинному коридору первого этажа, из которого распахнутые двери вели в пустые, но уже полностью отделанные помещения. Звук шагов гулко отдавался под высоким сводчатым беленым потолком. Мы миновали небольшую проходную комнату, типа приемной, в которой стояли лишь широкий незастеленный топчан, рассохшийся стол и колченогий стул.
— Здесь, — сказал Саша, уступая мне дорогу к высокой двустворчатой двери. Обе половинки ее были открыты, возле двери стоял милиционер с автоматом.
За дверью оказалась светлая и большая, я бы сказал даже огромная, пятиугольная комната с эркером. В эркере от пола до потолка — широкие окна, забранные в частый переплет, закрытые, задернутые белыми полупрозрачными шторами. Тот факт, что окна закрыты изнутри, я сразу для себя отметил. В отличие от других комнат особняка, еще пустующих, эта была уже частично обставлена дорогой импортной мебелью — громадный письменный стол с непременными причиндалами — компьютер, принтер, факс и еще какие-то хитрые агрегаты; шкафы вдоль стен, уставленные папками и книгами, застеленный (но постель не тронута — было ясно, как божий день, что он так и не успел лечь) кожаный диван и несколько низких кожаных кресел возле большого журнального столика, на котором горела лампа и скукожились от жары остатки вчерашнего ужина. И ужинал он явно в одиночестве: на столике был один прибор, возле бутылок с минералкой стоял единственный высокий хрустальный бокал. Бокал как раз в эту минуту аккуратно взял рукой в резиновой перчатке и стал внимательно рассматривать на свет Коля Бабочкин. Пальчики ищет. Ладушки, ладушки. Насчет пальчиков я потом у него поинтересуюсь, сначала надо со жмуром разобраться.
Чуть в стороне от Коли спокойно покуривал неизменный доктор Вардунас.
— С очередным покойничком тебя, Петрович, — сказал он, нахально ухмыльнувшись. — И снова в бой, покой нам только снится?
— Что это за комната? — спросил я у Саши Поливалова, не обращая внимания на ехидную реплику доктора — сейчас я был зол на весь белый свет и мне было не до его черного юмора. Поливалов замялся — явно не знал. На мой вопрос ответил Михайлишин:
— Здесь должен был быть его кабинет.
— А ты почем знаешь? — покосился я на Антона.