— Потерпи, — сказала я и одним резким движением отодрала марлевый тампон.
Он терпеливо снес и эту малоприятную операцию, не издал ни звука. Я заново обработала рану, присобачила чистый тампон и стала осторожно приклеивать его крест-накрест пластырем.
— Учти, потом придется отдирать вместе с волосами, — предупредила я его.
— Как-нибудь переживу, — буркнул он.
Я ничего не могла понять: он был злой как собака, на меня старался вообще не смотреть, и лицо у него было такое, словно я заняла у него пару штук баксов и не собираюсь отдавать. С чего это он на меня крысится? Что на него напало? Ведь за целый день, начиная с достопамятного утреннего разговора за завтраком (его завтраком), он не сказал мне и двух слов. Я, конечно, немного преувеличиваю: мы разговаривали, но только по пустякам, обменивались ничего не значащими фразами. Хотя я и подозревала, почему он так злобится. Даже была уверена: из-за того, что мы с ним утром занимались любовью. Он небось думает, что я втюрилась по уши и теперь буду вешаться ему на шею. А он этого боится. Понятное дело, взрослый и самостоятельный мужик, неженатый: для него это ничего не значащий эпизод, случайное приключение — подумаешь, случайно, между делом приголубил испуганную барышню, успокоил — и выкинул из головы. Тем более что он скоро уедет. Чего уж тут строить иллюзии. Кто я ему? С глаз долой — из сердца вон.
Ну и черт с ним, пеньком заполярным! Мало у меня кавалеров, что ли? Да пол-Москвы, если не больше!..
Тут я даже пожалела, что не послушалась родителей и не уехала вместе с ними. Они, кстати, сегодня днем звонили, а потом, ближе к вечеру — снова. Расспрашивали, беспокоились. Понятное дело. Я, как могла, успокоила их. Да и дед, когда взял трубку после меня, тоже поговорил с ними и велел не разводить паники. Он сказал им, что убийца уже пойман и скорее всего завтра мы приедем в Москву.
Врал, конечно, насчет скорого приезда. Никто — ни дед, ни я, ни Кирилл — не верил, что тупой уголовник Головня является тем самым человеком, который обрушил на поселок этот беспросветный ночной страх и кошмар. Иначе зачем деду с Кириллом придумывать свой хитроумный план. Хитроумный, но, на мой взгляд, отчаянно опасный. Но говорить с ними об этом было бессмысленно: кто я такая? Глупая маленькая девчонка, да и только. Поэтому свои мысли я держала при себе.
Вот так и прошел весь день — в приготовлениях, в ожидании вечера, и при этом мы с Кириллом упорно делали вид, что ничего особенного сегодня утром у него в комнате не произошло. Тем более мы старались при деде — совсем не обязательно ему обо всем знать. И только сейчас мы остались наедине. Здесь, на кухне: полчаса назад дед ушел к себе в кабинет — сказал, что приляжет отдохнуть перед очередным ночным бдением.
Как я уже сказала, наступил вечер, близилась очередная ночь. И снова, как во все предыдущие вечера и ночи этой жуткой недели, меня постепенно охватывало смутное беспокойство. Может быть, потому, что день сегодня был донельзя жаркий и душный: с самого утра на поселок стали наползать тяжелые фиолетово-серые тучи, которые к ночи обязательно должны были разразиться грозой. Духота стояла просто чудовищная — ни дуновения ветерка. Термометр показывал тридцать четыре в тени. Даже дышать, не то что передвигаться, было тяжело. Хотелось упасть где-нибудь в холодке, лучше в воду, и не шевелиться. Но дождь все не начинался. Только небо было сплошь затянуто тучами: ни звездочки, ни луны.
И еще мне было страшно. До жути. Но этот свой страх я упорно старалась скрыть и от Кирилла, и от деда. Страх перед тем, что мы задумали, страх перед темнотой, просто страх — ведь я обыкновенная слабая женщина. И должна признаться, что с недавних пор очень боюсь темноты. Потому что где-то там, под ее покровом скрывается убийца, который, возможно, в эту самую минуту выходит на охоту.
На меня.
А тут еще этот горе-охотник ни с того ни с сего на меня полканов спускает. Как будто я виновата, что его по башке огрели.
— Все, готово, — сказала я, злобно глядя на Кириллов затылок. — До свадьбы заживет.
Не очень удачная шуточка вышла, честно говоря: я невольно поморщилась. И, чтобы скрыть смущение, повернулась и отошла к раковине, открыла краны и принялась тщательно отмывать заляпанные йодом руки.
Из-за шума воды я и не услышала, как он подошел ко мне. Только внезапно почувствовала, как вдруг он осторожно обнял меня сзади за плечи: обнял нежно и сильно. Я замерла и прикрыла глаза — сердце у меня ухнуло вниз, провалилось куда-то в пятки (наконец-то я поняла смысл этого замечательного выражения!), а потом заколотилось как бешеное.
Потому что саму себя не обманешь: весь день, с самого утра я подсознательно надеялась, что он наконец решится. Что произойдет нечто подобное.
— Стася, ты на меня сердишься? — услышала я над ухом жаркий шепот.
— Ты с ума сошел?! За что же мне на тебя сердиться? — прошептала я в ответ, открывая глаза.
— Не знаю. За все, что сегодня… сегодня утром между нами произошло. Если ты для себя решила, что это — ничего не значащая случайность, так, недоразумение, и мне обо всем надо забыть, то я…
Он умолк, не договорив. И тогда я сделала самое разумное, что могла сделать в этой ситуации.
Я повернулась к нему.
— О господи, Кирюша! Как же я по тебе соскучилась, — прошептала я, обняла его и крепко прижалась губами к его губам.
Все-таки я молодец!
Должна честно признаться: нацеловались мы всласть. Причем вели себя, как партизаны возле бункера спящих гитлеровцев: целовались, словно оторвавшиеся восьмиклассники, но изо всех сил старались не издавать подозрительных звуков — дед наверняка не спал, а его кабинет — наискосок по коридору, в двух шагах от кухни.
А дверь в кухню я закрыть не успела. Не до того было.
Наконец я нашла в себе силы оторваться от Кирилла (мне пришлось просто вырываться из объятий этого здоровилы!) и пихнула его на табуретку. И теперь он сидел и таращился на меня со счастливо-обалдевшим видом.
Я прислушалась: из кабинета не доносилось ни звука. Слава богу.
— Ты чего это? — спросил он.
— Про деда забыл? А если бы он сюда вошел?
— А что тут такого? Подумаешь, поцеловались разок. Мы же взрослые люди.
Я подозрительно на него уставилась:
— Слушай, я надеюсь, ты деду ничего не сказал?
— О чем? — Кирилл сначала спросил, а потом спохватился, с запозданием поняв суть моего вопроса.
— О нас, разумеется!
Он ухмыльнулся:
— Конечно нет. Хотя сдается мне, Станислава Федоровна, что твой умница дед сразу же все просек. Еще тогда, когда узнал о нашей встрече в парке. Про которую я ему тоже сразу не рассказал.
— Кстати, а почему ты не рассказал?
— На продолжение не надеялся, — снова ухмыльнулся он.
— Тебе лишь бы шуточки шутить… — проворчала я. — Приехал, охмурил невинную московскую девушку и радуется теперь, злыдень. А я ведь про тебя вообще ничего толком не знаю. Дальше-то что будет?
— Дальше я его поймаю. И тогда у нас будет шанс наконец по-настоящему познакомиться, — улыбнулся он, вставая.
И поцеловал меня.
Дед настоял, чтобы до станции мы дошли пешком. Потому что у убийцы, который наверняка за нами следит, не должно возникнуть и тени сомнения, — пусть думает, что Кирилл действительно уезжает. Кирилл поначалу начал бурно протестовать — мол, а как же вы домой пойдете, опасно и так далее. Но дед его возражения отмел, безапелляционно заявив, что он все учел. Сказал Кириллу, что обратно домой мы доберемся без проблем. Как именно — он даже пояснять не стал. Дед — он такой: учел значит учел. И нечего спорить и расспрашивать. Поэтому, зная дедов характер, Кирилл спорить не рискнул. Я — тем более.
От дедова дома до станции — двадцать минут прогулочным шагом. Мы проделали его за пятнадцать: как ни храбрились, невольно ускоряли и ускоряли шаг. Особенно я. А ведь мы шли по непривычно ярко освещенным улицам поселка — это местные власти со страху постарались, везде фонари починили, хотя еще позавчера половина из них не работала. Дополнение: по абсолютно безлюдным улицам. И дома почти все стояли темные, словно вымершие. Люди уехали, бросив все. Жутковатое было зрелище. Как после атаки нейтронной бомбы.
Мы свернули с улицы, узкой тропинкой вышли к платформе и поднялись на перрон — тоже залитый светом и пустой. Нет, не пустой: посреди платформы, у небольшого станционного здания, виднелась одинокая мужская фигура. Человек стоял под фонарем спиной к нам.
Сердце у меня тревожно екнуло, я резко остановилась.
Человек повернулся на звук наших шагов. И я облегченно перевела дух, потому что это был Антон Михайлишин собственной персоной. Он был одет по-домашнему — в джинсах, кроссовках и рубашке с коротким рукавом. Так вот что имел в виду дед, когда говорил, что у нас не будет проблем с возвращением домой: он заранее приготовил нам надежного провожатого. Теперь понятно.
— Добрый вечер, — поздоровался Антон, когда мы подошли к нему. А потом обратился к Кириллу: — Что так быстро уезжаешь?
Тут я смекнула, что Антон ничего не знает о наших планах — осторожный дед не стал его в них посвящать.
— Убийцу вы поймали, так что делать мне больше нечего, — улыбнулся Кирилл. — Да и отпуск заканчивается. Я ведь у вас проездом — мне всего пару дней догулять осталось.
— Я пойду куплю тебе билет, — сказал дед Кириллу и направился к светящемуся окошечку кассы.
— Как там этот твой… Головня? — спросил Кирилл у Антона.
— Пока молчит, — слегка поморщился тот. — Отрицает все начисто. Мол, я не я и лошадь не моя. Но ничего, заговорит, майор из него все вытрясет. Можешь не сомневаться.
Я молча смотрела на этих двоих. Высокие, здоровые, симпатичные мужики. Хороши. Оба. Но мой — лучше.
— Правда, признался, сволочь, что нож действительно его. А куда ему деваться? — с внезапным ожесточением продолжил Антон. — На ноже — только его пальчики. Других нет.
Как раз в это время вернулся от кассы дед. Он сходу вмешался в разговор, протягивая билет Кириллу: