– Где вас высадить? – спросил я раненного в руку.
– Если это возможно, – он посмотрел на мои знаки различия, – господин полковник, у лазарета, где нас могли бы принять.
– Попробуем в Гумраке. Там настоящий лазарет. Посмотрим, не удастся ли взять еще двоих.
Мой водитель бросил на меня укоризненный взгляд, когда я подобрал еще двоих раненных в голову, которые, ожидая помощи, сидели в снегу на обочине. Они уместились на спинке заднего сиденья. Было уже довольно поздно, я отказался от посещения 44-й пехотной дивизии, тем более что и без того впечатлений было достаточно, и велел свернуть на восток. Медленно, мимо армейского командного пункта, мы добрались до Гумрака. Хотя и этот лазарет был переполнен, мне удалось поместить в него пятерых моих спутников.
Я прибыл на командный пункт позднее, чем предполагалось, и доложил Паулюсу о возвращении. Приказа на прорыв из окружения все еще не было.
– Главное командование группы армий «Дон», – сказал командующий армией, – хранит молчание. Единственный ответ, полученный на мой запрос, гласит: «Ожидать и начинать операцию „Удар грома“ только по прямому приказу».
– Долго ли это будет тянуться, господин генерал? Как мне доложил сегодня адъютант 76-й пехотной дивизии, нехватка личного состава в пехоте уже так велика, что не удается создать сплошной фронт обороны.
– LI армейский корпус получил приказ отвести роты с городского участка фронта и передать их дивизиям, обороняющимся на западном и южном участках, – сказал Паулюс. – Посмотрите у Эльхлеппа план обороны. Кроме того, мы решили сформировать из солдат, унтер-офицеров и офицеров штабов, тыловых служб, танковых полков и артиллерийских дивизионов сводные подразделения. Мы назовем их крепостными батальонами. Так как некоторые пехотные полки расформировали третьи батальоны, командиров, имеющих боевой опыт, достаточно. Внесите предложение о замещении офицерских должностей.
– Назначен ли уже ответственный за формирование этих крепостных батальонов, господин генерал?
– Еще нет, Адам. Кого вы предложили бы?
– Я думаю, командира 14-й танковой дивизии полковника Латтмана. У него работоспособный штаб, а дивизия состоит лишь из действующих разрозненно мелких боевых групп.
– Согласен. Латтман подходит для этой задачи. Шмидт тоже ценит его, он не будет возражать против вашего предложения.
Действительно, Шмидт тотчас же согласился, когда я вслед за тем доложил ему свое предложение.
– Да, Латтман – подходящий человек для сводных подразделений, – сказал Шмидт.
– Будет ли доволен он сам, господин генерал? Насколько я знаю настроение в войсках, ни у офицеров, ни у солдат нет большой охоты играть роль «фронтовой пожарной команды» в таких наскоро собранных подразделениях.
– Если бы дело было простое, Латтман нам не понадобился бы. Он справится с ним, – коротко заявил начальник штаба.
Мне было не по себе. «Крепостные батальоны»! Собственно, бессмыслица, если вспомнить, что многие из этих солдат не имели боевого опыта как пехотинцы. Большинство из них жили до сих пор, не зная трудностей, в каких-либо убежищах, у печки. Теперь их неожиданно выгоняли на ледяной холод, в бушующую метель. Будут ли они в состоянии сражаться?
В своем блиндаже я занялся почтой, доставленной офицером связи. Содержание ее было обычным: внеочередные производства за храбрость в боях против врага, награждения Рыцарскими крестами и Немецкими крестами в золоте. Управление кадров сухопутных сил сообщало о высылке орденов: железных крестов I и II степени, а также соответствующего количества значков за участие в боях, Рыцарских и Немецких крестов. Кроме того, в пути находилось два ящика с хорватскими медалями. Почти невероятно: два ящика медалей, когда у нас в котле был один-единственный хорватский артиллерийский полк, подчиненный 100-й егерской дивизии. Этот полк в свое время был снабжен теми же самыми медалями в таком количестве, что больше никакой потребности в них не было.
Уже на следующий день прибыл самолет связи. Понадобилось четыре солдата, чтобы втащить огромные ящики в мой блиндаж. Ящики заняли так много места, что я едва мог повернуться. Обер-фельдфебель Кюппер открыл их топором. Они были доверху наполнены хорватскими военными медалями.
– Лучше всего, господин полковник, если мы перешлем ящики 100-й егерской дивизии, – сказал Кюппер.
– Это бессмысленно. Они не будут знать, что с ними делать. Я поговорю с генералом Паулюсом.
За ужином я рассказал о выпавшем на долю армии подарке. Мой рассказ вызвал не только общий смех, но и возмущение тем, что драгоценное место в самолете было использовано не для продовольствия.
– Я могу привести в связи с этим примеры, от которых волосы становятся дыбом, – заявил обер-квартирейстер фон Куновски. – Последними самолетами доставлена дюжина ящиков с презервативами, 5 тонн конфет, 4 тонны майорана и перца, 200 тысяч брошюр отдела пропаганды вермахта. Хотел бы я, чтобы ответственные за это бюрократы провели дней восемь в котле. Тогда они больше не повторили бы такого идиотства. Меня удивляет также, что полковник Баадер не помешал этому, хотя мы послали его туда именно с этой целью. Я немедленно заявил энергичный протест группе армий «Дон» и попросил в будущем лучше инструктировать и контролировать ответственных лиц на аэродромах.
– Хорошо, Куновски, – вмешался в разговор Паулюс. – Я тоже попрошу Манштейна позаботиться, чтобы в будущем такие безобразия не повторялись. Мне кажется, что Баадер потерял всякое влияние на наше снабжение. Надо подумать о том, чтобы направлять на базовые аэродромы более подходящих офицеров, которым наше положение знакомо по собственному опыту. Прошу вас, Шмидт и Куновски, подумать над этим и представить мне предложения.
Прошло несколько дней, но ожидавшегося от Манштейна приказа о начале операции «Удар грома» все не было. Паулюс и Шмидт ежедневно говорили со штабом группы армий «Дон» по радио на микроволнах. Как и в прежние дни, я слушал и стенографировал большинство переговоров, которые вел Паулюс. Манштейн, как и прежде, избегал отвечать на вопросы, касавшиеся положения вне котла. Паулюс каждый раз злился.
22 декабря связь с внешним миром прервалась. По видимому, наши войска, оборонявшиеся по нижнему течению Чира, отошли к югу или западу.
Так день за днем проходили в бесполезных разговорах и бездействии. Командование 6-й армии ожидало спасительных приказов сверху. А в это время погибали в боях, замерзали, умирали от голода новые и новые тысячи солдат, все более слабела жизненная энергия тех, кому пока удалось остаться в живых. Паулюс и его штаб главную причину нараставшей катастрофы видели в упрямстве и недобросовестности Гитлера и вышестоящих командных инстанций.
Это было печальное Рождество. 24 декабря, около 18 часов, по радио пришло сообщение, что Гот вынужден начать отход. Мы были поражены, как ударом. Когда несколько позже мы собрались у Паулюса на ужин, он коротко упомянул о провалившемся деблокирующем наступлении Гота и крушении всего южного участка фронта. Он говорил о тяжелой угрозе, создавшейся для группы «А» на Кавказе, и о серьезности нашего собственного положения. Несмотря ни на что, мы не должны терять надежду. Сказав немного о значении праздника Рождества, Паулюс закончил следующими словами:
– Вот и мы собрались сегодня за столом, чтобы вспомнить наши семьи, которые в этот час мысленно вместе с нами.
Резкое противоречие между страшной действительностью войны и мирным рождественским праздником невозможно было устранить словами. В тот вечер каждый чувствовал это. Поэтому праздник был очень печальным; в бункере царила почти могильная тишина. Несколько горевших на столе свечей должны были заменить украшенную стеклянными шарами и мишурой елку. Около каждой тарелки лежали две сигареты и две-три шоколадные конфеты, которые генерал Паулюс взял из большой коробки, присланной ему из Румынии.
Почта из Германии не поступила. Не раздавали ни посылок, ни писем. Сильная снежная метель почти совершенно прервала авиасвязь. Я представил себе жену и дочь, как они еще за четырнадцать дней, а то и за три недели отнесли на почту адресованное мне любовно упакованное рождественское послание. Оно так и не дошло до меня. Я ничего не писал родным о нашем безнадежном положении; я знал, как до сих пор тяжело страдает моя жена после смерти нашего сына Гейнца. Несмотря на это, они, конечно, предчувствовали, что между Волгой и Доном надвигается катастрофа.
Вопреки обыкновению, в этот вечер мы расстались вскоре после ужина. Каждому хотелось остаться наедине со своими мыслями или же посидеть еще немного со своими ближайшими сотрудниками. Мои подчиненные ожидали меня в комнате, служившей канцелярией. Весело трещавший в печи огонь создавал некоторый уют. Я приготовил для каждого маленький подарок: несколько сигарет или сигару, пару галет или печений, завернутых в газетную бумагу. Адъютант группы армий полковник фон Вердер прислал мне две бутылки коньяку, которые я поставил на стол. Лучшим подарком была маленькая елочка, которую один из унтер-офицеров извлек из полученной три дня назад посылки от жены. Обер-фельдфебель Кюппер пожертвовал несколько свечей из своих заботливо сохраняемых запасов.
Все выжидательно смотрели на меня. Что должен был сказать я этим четырем фронтовикам, которые находились вместе со мной уже более года и достаточно долго были солдатами, чтобы не поддаться обману? Все они были женаты, у всех были семьи. Я рассказал им, ничего не скрывая, о положении вне котла. Затем мы поговорили о наших домашних. За последние восемь дней четверо получили почту. Письма и фотографии пошли по рукам. За разговорами удалось забыть жуткую действительность.