— Значит, Библию в отрывках читал? — спросил ангел и явно помрачнел. — Большими, я вижу, были те отрывки. До Евангелия, я смотрю, добрался. Богослов хренов… Запомни — горе тем, кто болтает много! И читает глупые книжки, написанные психопатами, вообразившими себя учениками того, кто вообразил себя Сыном Божьим. Бог бездетен! Запомни это, хорошо запомни. У Бога детей нет!
— Но ведь мы… сотворил нас… — мне и самому противно было слушать своё бормотание, какое жалкое и вымученное (оттого, видно, вымученное, что сыпавшиеся непрерывно одно за другим откровения ангела изрядно меня уже утомили, да и от бессонной ночи клонило более ко сну, а не к богословским диспутам).
Но ангел снова завёлся.
— Не сотворил! — заявил он. — Никто вас не творил.
— А как же…
— Вас сконструировали! — сказал ангел.
Как отрезал.
— А любовь? — совсем уж слабым голосом спросил я.
— Это способ питания.
— Охренеть, — резюмировал я.
Нет, всё таки для моей пустой головы его речи были уж очень утомительны.
— Так как всё таки звать тебя? Подскажи уж.
— А зови меня…
Он секунд на десять задумался. Но я готов поклясться, что ответ свой он придумал заранее. Как и заранее предвидел мой вопрос.
— Зови меня Ангел. Ведь я единственный ангел, которого ты знаешь. Не так ли? Так что вряд ли произойдёт какая-нибудь путаница. А вот если повстречается ещё один… Тогда мы и подумаем о каком-нибудь другом имени.
— А что, может и ещё один повстречаться?
— Это вряд ли… В этом мире наши пути редко когда пересекаются. Да и встретив его, без моей помощи ты едва ли ты догадаешься, что это ангел…
— Приму за сумасшедшего? Психопата? Преступника?
— Возможно… Или просто пройдёшь мимо и не заметишь. Так тоже бывает.
— Но на небе то у тебя имя есть?
— Есть. Но оно тебе не понравится.
— Слишком сложное?
— Слишком непристойное. Я же говорю — обывательская логика. Слабость души, цепляющейся за кроватные пружины и обоссанный матрас, вместо того, чтобы легко и свободно возносится…
— К вашим небесным хирургам?
— Я же говорю, у нас анестезия. И полная стерильность.
— А миссия у нас какая?
Ангел ткнул пальцем в стекло. Я посмотрел вперёд. В том направлении, что он указал, словно вырастая из засыпанной хламом земли придорожных пустырей, потянулись вверх жёлто-коричневые, обшарпанные, вечные окраинные пятиэтажки провинциального города. Число их росло, они лепились всё тесней и тесней друг к другу и мне показалось, что осмелев от столь большой своей численности, они подбираются всё ближе и ближе к дороге, обступают, окружают нас. И окна их открыты вовсе не от быстро нагревающегося под утренним солнцем воздуха.
Нет.
От голода. Собачьего голода.
И когда их станет совсем много — они решатся. И бросятся. И вцепятся. И не отпустят.
Одна такая пятиэтажка однажды уже вцепилась в меня. И грызла, и рвала меня на куски много лет подряд. Пока…
— Что, воспоминания начались? — спросил ангел.
Похоже, он не издевался. В его голосе мне послышалось сочувствие. Сострадание. Ведь не мог же он всё время притворяться?
— И разума уже вроде нет, а память всё остаётся… Страшная штука — память. И в раю достать может. Уж поверь мне. Неплох город, да? Поищем гостиницу какую-нибудь. Хоть одна то должна быть. Машину помоем, заправимся. Отдохнём. И снова за работу.
— За какую, Ангел? Со вчерашнего дня одни намёки у тебя.
— Всё то тебе объяснить надо… Людей будем на небо отправлять. Возносить. Восполнять, так сказать, энергетический ресурс.
— А столбы… нам потребуются?
Ангел засмеялся.
— Столбы, верный помощник мой, везде есть. Как же без столбов. Где есть любовь — там уж без столбов нельзя. Такой, знаешь ли, порядок во Вселенной.
И сбавил скорость.
Мы подъезжали к перекрёстку.
Нет, я не могу вспомнить название этого города.
Кажется, первая буква его имени — «З». Вторая, по моему, «а». И заканчивается его имя вполне традиционным сочетанием букв «ск».
Прямо кроссворд какой-то, да? Зареченск? Зарайск? Заозёрск? За…
Господи, да какая разница!
Все эти города, городки, деревни, придорожные кафе, парковки — всё давно уже слилось для меня в единый поток до зевоты однообразных картин среднерусского бытия. Картины эти похожи на выцветшие чёрно-белые фотографии, наклеенные на подсвеченный прозрачный круг, ровно и безостановочно вращающийся прямо перед моим носом. Иллюзионист — с уголка его губ свисает, покачиваясь при каждом движении, потухшая сигарета.
Он вращает ручку гипнотического своего аппарата. Потрескивая, горит свеча — и огонёк её то подпрыгивает вверх (и тогда на чёрно-белых картинках на миг проступают вдруг контрастно линии, формы, контуры, фрагменты, ровно нарезанные кусочки призрачного, иллюзорного мира; моего мира, в котором протекла моя жизнь), а то пламя задрожит и станет совсем маленьким (и тогда наступает ночь, и в наступившей полутьме вращение это я принимаю за собственный сон и думаю, что один иллюзорный мир сменился другим, разве только более загадочным и таинственным… но, увы — это тот же круг и та же свеча, только фитиль заливает воск).
И липкий сон, охватывавший меня от этого монотонного кружения, лишь иногда прерывался яркой вспышкой… Нет, это не поломка. Не пожар в старом, пыльном балагане.
Аппарат работает исправно. Иллюзионист, прикрыв глаза, всё так же исправно вращает ручку. Круг вращается…
Но после вспышки — я уже не сплю.
Я встаю со стула. Тихий скрип. Половицы едва заметно прогибаются под ногами.
Навстречу мне по коридору идёт Ангел.
— Ты, я вижу, уже на ходу спишь. Прямо на пять минут оставить нельзя.
Я согласен с ним. Полностью.
— Извини, Ангел. Расклеился…
— Склеим. Пойдём.
— Куда?
— Ну ты даёшь! Мы вообще то куда с тобой приехали?
Действительно, куда?
Мы идём по коридору. Двери. Двери справа, двери слева. Потёртый ковёр — он не пружинит, не проминается, а собирается в складки под нашими подошвами, и носки ботинок задевают эти складки, выбивая из них лёгкие облачка пыли.
Запах белья и казённых шкафов… Как это привычно!
— Еле администратора нашёл. Хотя это она. А как правильно — администратор или администраторша?
— Администратор…
Я почти проснулся. Шаги мои становились всё быстрее, я уже почти не отставал от Ангела.
— В конце коридора… Так вот, насчёт комнаты я договорился, — продолжал Ангел. — Честно говоря, по моему это вовсе никакая и не гостиница. Самое натуральное общежитие. И хорошо, если удобства в комнате, а не где-нибудь на этаже. Триста сороковая… Ещё комнаты три, не больше…
— А руководство в этом городишке где останавливается? — спросил я, вполне уже придя в себя и осознав, о чём именно Ангел успел договориться с администратором женского пола и оттого искренне удивляясь желанию Ангела остановится в столь убогом месте.
— Начальство, наверное, в этом городишке и не появляется… А если появляется — у них тут какой-нибудь особый вариант на этот случай припасён. Спецдача или, скажем, номер «люкс» в местном доме отдыха. Ведь есть тут, наверное, местный дом отдыха… Всё, пришли!
И только тут я заметил, что он держит в плотно сжатой ладони ключ, привязанный бечёвкой к грубо вырезанной деревянной груше, на толстом боку которой фломастером были жирно выведены цифры «3», «4» и «0».
Выписаны были эти цифры коряво и неровно, но толщина линий делала их вполне различимыми и читаемыми даже в полумраке коридора.
Нет, всё таки странные вещи он творил!
— А, может, и нам эту спецдачу поискать? Теперь за деньги куда угодно пустят…
Ангел загремел ключом, дёрнул ручку — и открыл дверь.
— Ваш мир, друг мой, одинаково мне противен, независимо от того, нахожусь ли я в пятизвёздочной гостинице или в грязном общежитии…
— Но тогда обо мне бы подумал. Я то в раю не был, мне и приличная гостиница подошла бы.
— … И кроме того, — строгим голосом продолжил Ангел, — скромность украшает служителей Господа.
— Знаем мы вашу скромность, — пробормотал я, заходя в комнату.
И добавил:
— Ездил бы тогда на «Жигулях». Или вообще на велосипеде.
— Машина, между прочим, служебная, — заявил Ангел.
Воздух в комнате был тяжёлый и затхлый.
Пропитанные пылью шторы были наглухо задёрнуты, отчего в комнате было не намного светлей, чем в коридоре. Разница была только в том, что коридор при всей своей простоте, а точнее сказать — простоватости, всё таки не оставлял столь гнетущего впечатления, как эта комната, с тёмно-жёлтыми обоями, местами покрытыми расплывшимися бурыми пятнами, с провисшими на металлических кольцах зелёно-коричневыми шторами, наглухо загородившими эту комнату от солнца и только лишь по самым краям своим пропускавшим жиденькие рассеянные лучи.
Откровенно говоря, едва я осмотрел временное наше пристанище, как сразу же захотел вернуться на покинутый мною стул и отоспаться хотя бы там. По крайней мере, там, в вестибюле, у самого выхода, дул лёгкий ветерок, донослся с улицы шум проезжающих машин, шаги, обрывки чьих-то разговоров и самое главное — там было светло. Там на окнах лишь прозрачные, лёгкие занавески. Там не страшно закрыть глаза. Там не сжимается горло от приступов удушья. Там…
— Боишься умереть во сне? — спросил Ангел, подходя к окну и отдёргивая занавески.
— Тьфу ты! Да когда ж их стирали то?!
Не облако — целый поток густой, лежалой пыли сорвался вниз, клубясь и расплываясь в воздухе и усыпая голову и плечи Ангела сплошным серым покровом, отчего тот сразу же стал чихать, трясти головой и хлопать по плечам ладонями.
— Боюсь, — ответил я. — Я вообще боюсь умереть глупо… и незаметно.
— Незаметно — для кого?
Зачем он спрашивал меня? Неужели он заранее не знал, что я ему отвечу? С его то способностями? Играл? Прямо божественная комедия какая-то…
— Для самого себя.
Отчихавшись, Ангел кинул порт