— Вполне.
— Тогда не смею более вас задерживать.
— Миледи?
— Возвращайтесь к фройляйн Цилинске. Или вы не считаете, что ей сейчас ваше общество необходимо чуть больше, чем мне?
Намёк понятен. Иду. Сам напакостил, сам и буду отвечать. По всей строгости, потому что спрашивать с себя тоже буду сам.
Пух невесомых локонов на подушке. Тёмно-синие, бордовые и кремовые линии клеток на пледе, укрывающем хрупкое тело. Несмотря на худобу и измождённость, Ева не фарфоровая ваза, не упадёт и не разобьётся от случайного прикосновения, но что сейчас творится внутри сознания, погружённого в сон?
Думаю, что знаю. Нет, почти уверен, ведь со мной тоже произошло нечто подобное. Чуть мягче, пройдя стороной, но переживаний хватило с избытком.
Мы вели наблюдение за свидетелем, проходящим по очередному делу. Рутинная работа, многочасовое сидение на пятой точке, невероятная скучища, и при всём при этом невозможность отвлечься на что-то ещё. А тут ещё сменщик выбыл из строя, и пришлось дежурить не двенадцать часов, а двадцать три… Положено было двадцать четыре, но старший офицер смены, прибывшей на час раньше, посмотрел на моё лицо и сказал: иди-ка отоспись, парень. И я пошёл. Потому что слишком устал. Пришёл домой, рухнул в постель, проспал часов десять кряду, а на следующий день в участке узнал, что примерно за полчаса до официального окончания моей смены свидетеля убили.
Разумеется, мне было проще, чем Еве. Но это теперь я могу так говорить, а в те дни…
Никакие уговоры не действовали. Чувство вины не желало уходить, настойчиво, каждую минуту бодрствования и сна долбя моё сознание безыскусной и неопровержимой мыслью: человек умер из-за меня. Умер, потому что я ушёл. Остался бы до конца положенной смены, всё наверняка сложилось бы иначе. В конце концов, если бы убийство произошло всего на три четверти часа позже, я с полным правом мог бы считать себя всего лишь наблюдателем и…
Вот такая дребедень меня мучила. Мучила довольно долго, с месяц или больше, иногда обманчиво затихая, чтобы в следующий момент обрушиться на мою голову с новыми силами. И логика не помогала. Да, я имел полное право уйти. Да, меня официально отпустили. Да, моё физическое состояние скорее всего не позволило бы предотвратить совершение преступления. Но что толку в логике, когда прямо перед глазами непристойно оголился факт: я ушёл — человек умер?
Выкарабкиваться было трудно. Помню, полицейский психолог пыталась мне помочь, но своими беседами только злила и действовала на нервы. Ох, сколько всяких гадостей я тогда наговорил бедной женщине… До сих пор стыдно встречаться. Она всё делала правильно, но не учла главного. Мне нужно было найти ответы внутри себя, а не снаружи. Так уж я устроен.
Во-первых, следовало перестать спорить с независящими от моих желаний обстоятельствами. А во-вторых, нужно было раз и навсегда признаться самому себе: я не всемогущ. Просто? Да, на первый взгляд и то и другое легко выполнимо. Но попробуйте проделать это в молодом и полном сил возрасте, когда кажется, что можешь свернуть горы, стоит только поднатужиться и…
Наверное, я справился с душевными терзаниями только потому, что устал. Вымотался морально и физически. Иссяк настолько, что в одно прекрасное утро понял: больше не могу переживать. Не получается. Перегорел. После всего случившегося знакомые стали замечать, что я стал суше и холоднее в общении, но, поскольку личностные изменения удачно совпадали со значением моей фамилии, дальше рассеянного удивления и шуток дело не зашло. Правда, примерно полгода спустя выяснилось, что проблемы вернулись или, что будет точнее, и в первый раз не думали меня покидать. Именно тогда на грани отчаяния и надежды я познакомился с Максом, доктором Максом Лювигом, который… Обучил меня многим интересным штукам.
Увидеть собственное ничтожество со стороны не так уж сложно: отставьте чувства в сторону, поднимитесь на ступеньку вверх и пошире откройте глаза. Всего делов-то.
«Открыть глаза… Нужно открыть глаза… Нужно?..»
Конечно, девочка. А то я уже заждался.
Она шевельнулась. Перевернулась на бок, оказавшись ко мне лицом. Глубоко вздохнула и распахнула веки.
Светло-голубой взгляд из зарослей бахромы пледа, натянутого на голову, — картина, достойная кисти сюрреалиста.
— Почему ты здесь?
— Потому что сейчас не могу быть нигде больше.
А ещё потому, что наша суровая хозяйка строго-настрого велела мне скрасить твоё одиночество.
— Ты всё время выполняешь только приказы? И никогда-никогда не хотел сделать что-то сам? Что-то своё собственное?
— Исполнять чужую волю всегда безопаснее: не несёшь ответственности за сделанное или несделанное. И не чувствуешь угрызений совести… Думаю, ты понимаешь, о чём я говорю.
Жмурится. Сжимает веки упрямо, сильно и совершенно бессмысленно. Потому что в следующее мгновение снова открывает глаза, виноватые и расстроенные:
— Я не могла иначе.
— Знаю.
— Почему ты не остановил меня?
— А разве нужно было?
— Но тогда бы…
Всё верно. Если бы я схватил тебя за руку и вернул на место, получил бы пощёчину и истерику на весь ресторан, зато фройляйн Нейман не лежала бы сегодня на мостовой под деловым центром. Скорее всего не лежала бы. Конечно, остаётся возможность умышленного убийства, инсценированного под суицид, но… В таком раскладе я сомневаюсь ещё больше, чем в выводах относительно того прожорливого парня.
— Женщина осталась бы жива? Да. Возможно.
— Так почему же…
Ты и правда не понимаешь? Или притворяешься? А-а-а, ты просто не хочешь! Все кусочки головоломки у тебя есть, правила, по которым нужно сложить картинку, тоже известны, но ты знаешь, что, как только последний цветной кусочек картона займёт своё место, отступать будет некуда. И всё же, зачем пятиться назад, когда можно шагнуть вперёд?
— Потому что каждый из нас вправе сам выбирать свою дорогу.
— Но это… жестоко.
— Это жизнь.
Мы не можем знать, чем отзовутся наши слова в чужих душах. Не можем, пойми. Собрать информацию, прописать методики и алгоритмы, построить модель, замкнуть цепь… И попасть впросак, потому что не учёл насморка или вспышки гнева по поводу плаща, испачканного брызгами из лужи. Казалось бы, мелочи, но они могут перевернуть всё с ног на голову, и человек поступит не так, как поступал во всех предыдущих похожих ситуациях, а совсем иначе. Добро бы, ровно наоборот, но в реальности вектор действия может направиться куда угодно.
«Но ведь можно… узнать мысли… Мы же делаем это!..»
О да! И много тебе помогали полученные из чужих голов знания? К сожалению, связь между мыслями и поступками настолько призрачна, что её нет смысла учитывать. Лишь в половине случаев, прочитав намерения человека, можно быть уверенным в его действиях в следующий момент. Но только в следующий! Дай небольшую передышку, отвлеки внимание, позволь расслабиться или заставь напрячься, снова загляни в книгу чужого сознания и… Ужаснись от увиденного. Всё будет не так, как прежде. И вовсе не так, как тебе думалось.
— Ты пробовал, да?
— Ради интереса. Несколько раз. Новизна ощущений и всё такое.
— Это помогло тебе… стать чёрствым?
Ага, а ещё — покрыться хрустящей корочкой. Что в том плохого? Я лично люблю сухарики. Особенно с пивом.
— А если серьёзно?
— Я понял, что от меня почти ничего не зависит.
— Неправда! Если бы ты не позволил мне сказать те слова…
— Рано или поздно фройляйн Нейман услышала бы их. Может быть, не в сопровождении столь сильных эмоций, но поверь, сухое изложение фактов способно причинить не меньшую боль, чем напряжение чувств.
— Но можно было смягчить…
— И солгать? Любое искажение правды — это ложь. Даже комплимент, сделанный неискренне, из простой вежливости, является преступлением, потому что вводит в заблуждение, заставляя обманываться. Да, чаще всего никаких серьёзных последствий не возникает, но и ты сама прекрасно знаешь, сколько вокруг примеров трагедий, произошедших из-за того, что маленьких девочек всё детство называют принцессами, а маленьким мальчикам запрещают плакать, потому что слёзы унижают мужчину.
Молчание.
Не хочешь спорить? Уже хорошо. Тебе сейчас важнее спрятаться за стеной чужих «умных» мыслей, чем думать самой. Пройдёт время, придёт спокойствие, вот тогда и вернёшься к отложенным задачам.
— Ей было больно. Ей всё ещё было больно.
Знаю. Ты читаешь эмоции лучше меня, но даже я почувствовал…
Стоп. Экран телевизора донёс до тебя ту же информацию, что и до меня? Уфф…
— Позвольте поздравить вас, фройляйн Цилинска.
— Поздравить? С чем?
— С началом долгого пути. В ближайшее время тебе нужно будет посетить Коллегию.
Затравленный взгляд из бахромы.
— Зачем?
— Внести своё имя в списки и получить удостоверение.
— Но…
— Думаю, ты вполне успешно сдашь экзамен на сьюпа.
Ещё более глубокое молчание, заполнившее сознание Евы целиком.
— Не бойся. Всё получится.
— А если… Если я не хочу?
Эх, девочка, девочка… Твоё желание уже не имеет ни малейшего значения. Так решила природа, возражения и протесты не принимаются. Вот в чём не смогу тебе помочь, так это в осознании, потому что в своё время выбирал сам. Хотел и сделал, не думая о последствиях, а потом винить оказалось некого, жаловаться некому, и мало-помалу всё утряслось, улеглось и устаканилось. А стаканов было много, как сейчас помню.
— И ничего нельзя сделать?
— Можно.
Светло-голубые глаза заинтересованно моргнули.
— Пойдёшь к доброму дяде врачу, который выпишет тебе десятка два лекарств. Будешь принимать их без перерыва всю оставшуюся жизнь… Лёгкая заторможенность, вечная сонливость, зато никаких лишних ощущений. Счастье и покой.
— Откуда ты знаешь?
Хм. Оттуда же. Пробовал. Вернее, заставили попробовать, чтобы убедиться, доступна ли мне после всех изменений нормальная жизнь. Оказалось, вполне дос