Хотя глаз она мне так и не показала, спрятала за стёклами очков, словно стесняясь опухших век. Кокетничала? Ни капельки. Думая обо мне, она не переключала мысли ни на что больше. Я её заинтересовал? Да. И как только ухитрился, ума не приложу…
— Нам сюда, — потянула меня за рукав Агата.
— Да, вижу. Спасибо.
Ну вот, снова отвлёкся самым неподобающим образом, а сейчас этого делать нельзя, потому что на аллее, ведущей к парадному крыльцу особняка, движение машин едва ли не напряжённее, чем на улице.
В центральной части города я бываю довольно редко, обычно ограничиваясь прогулкой от метро до салона. Во время работы в полиции дежурить приходилось в других районах, университет тоже находится в стороне от старинных кварталов, так что могу считать себя сейчас находящимся на непроизвольной экскурсии по неизвестным мне, но примечательным местам города.
Кто бы мог подумать, что рядом с Центральным проспектом в плотном ряду домов взгляду вдруг откроется настоящий оазис? Парк можно назвать регулярным, а сам особняк с тремя нехарактерно высокими для современной архитектуры этажами наверняка раньше принадлежал какому-нибудь герцогу, графу или барону. Колонны на входе, из огромных окон льётся свет люстр с десятками ламп, стилизованных под свечи… Музей, да и только. Жить в таком здании, по моему личному мнению, неуютно и непрактично, а вот проводить общественные мероприятия вполне уместно. Ага, табличка на стене гласит: «Дом собраний». Значит, благотворители арендовали его на сегодняшний вечер? Любопытно, во сколько им это обошлось? Хотя, ради благополучия ройменбургских школ магистрат мог сделать весьма приличную скидку… Хм. Но вот тратить городскую казну на огромный штат обслуживающего персонала никто бы не согласился, а одних только швейцаров у дверей — человек пять, не считая мелких брызг в виде юношей, отгоняющих машины гостей на стоянку.
— Шикарно, ничего не скажешь.
— Да пойдём же! — Агата ускорила шаг, увлекая меня за собой. — Мне нужно успеть увидеться с директрисой до начала собрания, иначе получу выговор: это ведь официальная встреча, а не развлечение.
— Ты должна выступать с речью?
— Нет, только присутствовать. Правда, мама сказала, что это большая честь и ответственность для меня как представителя ученического совета… Только, наверное, зря меня наряжали: всё равно буду чем-то вроде мебели.
— А почему мебель не должна радовать глаз? И кроме того, мама совершенно права. Просто так, тем более случайных людей на такие сборища не приглашают.
— Но мне и слова не дадут сказать!
— Зато ты сможешь слушать. И наверняка услышишь много интересного. По крайней мере, узнаешь, что за человек твоя директриса.
— А как? — Заинтересованно спросила Агата.
— Очень просто. Понаблюдай за ней. Ты же знаешь, как она ведёт себя в школе с учениками и учителями, то есть с теми, кто от неё зависит? А теперь увидишь её общение с теми, от кого зависит она. Поверь, это весьма увлекательное и познавательное зрелище.
Девушка задумчиво опустила взгляд, считая ступеньки крыльца, по которому мы поднимались к парадному входу, а потом, уже у самых дверей, очень серьёзно заметила:
— Ты опасный человек, дядя Джек.
— Почему?
— Зачем ты всё это мне сказал?
— Чтобы ты извлекла пользу из сегодняшнего вечера.
— Ну уж, удовольствия точно не получу. Теперь, — многозначительно подчеркнула она.
За что я не люблю женщин, так это за страсть к намёкам. Нет чтобы сказать прямо: ты дурак и сволочь, испортил мне всё удовольствие, разрушил восторженные фантазии, сбросил с небес на грешную землю. Но поступил я и в самом деле некрасиво. Всё должно происходить в свой черёд. Правда, древние мудрецы считали лучшей защитой именно предупреждение…
Нет, всё равно нехорошо. Юность должна быть наивной и невинной.
— Извини.
— Да чего уж там…
— Больше не буду ворчать, обещаю.
На меня посмотрели с подчёркнутым сомнением:
— Почему ты согласился прийти сюда со мной? Брат попросил — и ты не мог отказать?
О, теперь в её голосе отчётливо слышны обвиняющие нотки. Жаль. Всё могло сложиться…
Просто: могло сложиться. Если бы не было этой минуты.
— Помочь другу — это преступление?
— А ты не подумал, что если бы отказался, то ему пришлось бы идти самому?
Ударение на последнем слове явно неспроста. А мысли написаны у неё в глазах чуть ли не печатным шрифтом и выделены маркером чувств.
«Тогда я хотя бы несколько часов побыла вместе с ним… Я так по нему скучаю, а он делает всё, только бы улизнуть!»
О нет… Так вот в чём всё дело! Я выступил на стороне врага и вряд ли смогу теперь вымолить прощение. Если оно мне, разумеется, вообще необходимо.
И всё-таки чтение чужих мыслей — грех. Может быть, даже смертный. Медиумов оправдывает лишь одно обстоятельство: за свою провинность они расплачиваются при жизни, и расплачиваются жестоко, потому что неспособны пребывать в блаженном неведении, как другие люди. Да, разумеется, и не одарённый паранормальными талантами человек может догадаться об эмоциональном, а то и смысловом состоянии внутреннего мира своего собеседника, но только «догадаться». А свои собственные умозаключения при случае всегда легко отбросить в сторону, верно? Закрыть глаза и счастливо обмануться… Жаль, мне это больше не дано.
И никакая сила воли не поможет, проверено. Или сьюп в любой ситуации, вызывающей его личное сомнение, будет пользоваться своим даром, или психика пойдёт вразнос. Такова цена за жизнь на другой ступеньке. Дороговато? А что поделаешь: в магазинчике Творца не бывает сезонных распродаж.
— Агата, послушай меня, хорошо? Гельмут очень хотел пойти, но не смог. А меня попросил составить компанию младшей сестрёнке, потому что волнуется за тебя. И очень сильно любит, поверь. Со временем ты поймёшь: бывают обстоятельства, которые невозможно изменить.
— Он просто не хочет ничего менять! — выпалила девушка, не обращая внимания на приближающегося швейцара.
— Может быть. Но это его право. Понимаешь? Тебе было бы приятнее, если бы Гельмут ломал себя?
— Ну при чём тут «ломал»? Ведь это всего лишь скучное собрание, пара несчастных часов, зато вместе! Ему было жалко, да?
— Думаю, всё немного сложнее.
Точно, сложнее. Если я не ошибся с мыслями фройляйн Кёне, у него были весьма серьёзные причины не присутствовать здесь сегодня вечером. Может быть, даже вопрос жизни и смерти. Но пугать девушку не хочется, да у меня и нет такого права.
— Допустим, у него аллергия на официальные мероприятия.
— Это не оправдание!
— Ты хорошо знаешь своего брата? Что бы он почувствовал, глядя на… Ну скажем, вот на эту парочку?
Мимо нас как раз проходила в душном облаке дорогого парфюма явная супружеская чета с многолетним стажем и многомиллионным состоянием: мужчина, взгляд которого вряд ли умел выражать что-то кроме пресыщенности всеми благами мира, и женщина, чьи морщины становились ещё заметнее в отсверках бриллиантового колье.
— Гельмут таких на дух не переносит, — вынужденно согласилась Агата.
— И как думаешь, он бы удержался от того, чтобы не позадирать их?
Десять секунд раздумий завершились тихим вздохом:
— Нет.
— А это плохо отразилось бы на твоей школьной карьере, верно?
— Ну, в общем…
— Так что, фройляйн, ваш брат руководствовался не только эгоизмом, нравится вам это или нет.
— Я знаю, — грустно ответила девушка. — Но всё равно, с ним…
Настаивание на своём — замечательное качество, и мне иногда искренне жаль, что моё личное упрямство теперь проявляется исключительно по долгу службы, а в бытовых человеческих отношениях предпочитает пасовать. Наверное, оно просто стало взрослее и мудрее.
Девочка, ты совершенно права. Права хотя бы потому, что не меняешь своего мнения в зависимости от ситуации. И я не могу не согласиться:
— Всё равно, с ним тебе было бы лучше.
— Ты не обижаешься?
— Нисколько. Я всё понимаю.
Она шагнула в услужливо распахнутую швейцаром дверь:
— Прости, иногда я ужасно себя веду.
— Ты замечательная. И зря считаешь ужасной свою искренность.
— Но тебе было неприятно, я видела.
— Сейчас это не имеет никакого значения. Иди и смело занимайся своими делами.
— А ты?
— А я тихо посижу в уголке.
Впрочем, именно «посидеть» мне и не удалось. По причине того, что изо всей мебели в парадном зале особняка присутствовали только официанты, разносящие напитки.
Моя семья никогда не входила в круг именитых, богатых или знаменитых, а прежняя работа не предполагала частых выходов в высший свет, поэтому сборища, подобные сегодняшней вечеринке благотворителей, не успели стать привычными и понятными. Я смотрел на бликующие в ярком свете люстр лацканы смокингов и на многоцветье дамских туалетов, смотрел на заштукатуренные морщины и жёлтые от табака, зато отягощённые перстнями пальцы, на шёлковые пояса, едва не лопающиеся на шарообразных животах, на оттянутые массивными серьгами мочки, на губы, с утра до вечера натирающие мозоли только в двух упражнениях: фальшивой улыбке и снисходительном презрении… Я смотрел куда угодно, лишь бы не встречаться взглядом с кем-то из «поднявшихся над».
Страшно видеть в чужих глазах непонимание, особенно если оно искреннее. Правда, подобный гость в собственных глазах тоже не лучший вариант, попахивающий визитом к психиатру, но когда рядом с тобой дышит, разговаривает, двигается и думает вполне обычный человек с полным комплектом конечностей, с набором мыслей вполне привычного для всех хомо сапиенс содержания и в то же время ваши миры отделены друг от друга непреодолимой стеной… Чувствуешь себя жутковато.
— Аперитив? Минеральная вода?
— Нет, спасибо.
Получив мой отказ от присоединения к обществу потребителей жидкости, официант растворился в толпе приглашённых не менее искусно, чем скаут в лесу.
Пить на голодный желудок? Увольте, голова и так тупеет от гула голосов, не попадающих в такт моим ощущениям, хорошо что приглашённый скрипичный квартет извлекает из своих инструментов нечто среднее между завыванием и ликованием. Музыка всегда готова принять на себя фокус сосредоточенности, а благодаря наличию хоть какого-то да ритма помогает удерживаться от соскальзывания в море блуждающих по залу мыслей. Мыслей, написанных на знакомом, но почти ненавистном языке.