Около шести лет назад я выбрался из клетки одной правды, чтобы попасть в плен другой. Мне было тесно тогда… И стало тесно сейчас. Знакомое ощущение. Наверное, оно почти всегда сосуществует с любым человеком, но можно продолжать жить в захламлённом мирке правды, верной только для тебя одного. Если не задумываться. Если не слышать и не слушать странных песен.
— Я не думал об этом.
— А есть желание подумать?
— Теперь? Пожалуй.
Она снова улыбнулась, то ли удовлетворённо, то ли устало.
— Мы приехали! — сообщила Агата, увидев в окне машины знакомый дом. — Спасибо огромное, фройляйн Штерн!
— Не за что, дорогая моя. Не забудь поесть поплотнее и перед сном выпить чаю с мятой.
— До свидания!
Я тоже выбрался из машины, пытаясь догнать свою спутницу, но девушка оказалась намного быстрее. Правда, у двери она обернулась и попросила:
— Подожди пару минут, ладно, дядя Джек? Мне нужно кое-что тебе отдать.
Отдать? Вроде бы я ничего не просил, и никто мне ничего не обещал.
Пара минут вытянулась в целую пятёрку, но моё терпение выиграло схватку со временем, и я стал обладателем плоской пластиковой коробочки.
— Спасибо, что был со мной сегодня, — с трогательной серьёзностью сказала Агата. — А можно, я кое о чём попрошу?
— Конечно.
— Когда встретишь моего братца, врежь ему как следует. От моего имени.
Девушка приподнялась на цыпочки, чмокнула меня в щёку и скрылась за дверью.
Врезать, значит? Неплохая идея, тем более весьма совпадающая с моими собственными желаниями. Но сначала нужно вернуться домой и выспаться.
Анна тоже покинула машину, пока мы с фройляйн Кёне прощались, и теперь стояла, бёдрами опираясь на капот. Честно говоря, я ожидал, что она ещё и закурит, небрежным движением достав тонкую сигарету из какой-нибудь серебряной коробочки, но реальность снова не совпала с фантазиями: Анна всего лишь скрестила руки на груди и приподняла подбородок, закрывая глаза и подставляя лицо ночному ветру.
— Не простудитесь?
— Несколько минут прохлады переживу.
— Тогда не буду мешать. До свидания.
Но повернуться и уйти мне не удалось, потому что фройляйн Штерн ехидно заметила:
— Вас ещё не отпустили… Джек.
— Разве меня кто-то держит?
— Не смотрите на меня так угрожающе! Ваши собственные мысли — якоря куда более надёжные, чем мои прелести. Не так ли?
Не люблю, когда кто-то понимает меня лучше, чем я сам: чувствую себя неполноценным и униженным одновременно. Говорят, что красивой женщине можно простить всё? Врут. Красота только усугубляет ситуацию, придавая происходящему оттенок издевательства.
— И о чём же я думаю?
— Вы злитесь. А вот на кого сильнее: на себя или на меня, не скажу. Вам виднее.
Она не медиум, это совершенно точно, но моё настроение угадала отлично. Я действительно злюсь. А что ещё прикажете делать, если за один вечер меня сначала посадили в лужу, а потом заставили вывернуть привычную реальность наизнанку?
— Что вы сотворили с девушкой… Анна?
Фройляйн Штерн скучающе зевнула:
— Ничего дурного или опасного. Вы могли причинить ей куда больший вред.
— Какой ещё вред?
— Ну только не стройте хорошую мину при плохой игре! Вы же сами оставили школьницу наедине с тем господином. Неужели не было понятно, чем всё завершится?
Конечно, было. Я действовал не просто с умыслом, а предельно коварно, причём и когда удалился в туалетную комнату, и когда выдерживал паузу, и когда просил о помощи. Собственно, моим намерением было…
— Но этого вам показалось мало, и вы… — Она шагнула мне навстречу, и воздух принёс обрывки шлейфа тонкого аромата, окутывающего блондинку. — Вы подставили под удар меня.
— А вы с честью его выдержали.
— Но осталась в долгу, не так ли?
Возразить нечего. И когда её рука начинает движение, я, хотя и знаю место назначения наверняка, не пытаюсь помешать или увернуться. Пощёчина оказывается хлёсткой, звонкой, но ничуть не болезненной или обидной. Как ни странно, мне почти хотелось её получить.
— Я задам только один вопрос. — Лицо Анны приблизилось к моему на расстояние нескольких дюймов. — Почему? Почему вы сами не вошли в комнату и не задали трёпку тому мерзавцу?
— Потому что я… ну, скажем, трус.
— Вы только что убедительно доказали обратное. Не лгите! Ложью вы оскорбляете меня больше, чем правдой.
Скажи, скажи всё как на духу! Зачем скрывать то, что и так можно узнать, стоит лишь обратиться в осведомлённые организации? Зачем обижать женщину, ведь она спрашивает не из праздного любопытства, а…
Преследуя определённую цель.
Брр-р, опять это странное ощущение вмешательства извне! Но ведь мысли были мои? На сто процентов. Тогда откуда возникает ощущение направленного давления? Словно время от времени кто-то или что-то вдруг пропускает какую-либо незначительную мысль через своеобразный усилитель, и ерунда, мелочь, чепуха оборачиваются омутом, стремительно затягивающим в себя моё сознание.
Сумасшествие какое-то.
— Я не могу сказать вам правду о себе.
— Почему?
— Потому что клетку своей правды каждый должен рушить сам.
Она вдруг расслабилась, и я только теперь понял, что ещё мгновение назад каждая клеточка тела фройляйн Штерн была напряжена до предела, а может быть, и превысила таковой.
— Вам нет смысла слушать эти песни.
— Мм?
— Диск, который передала девушка.
Я перевёл взгляд на яркую наклейку под прозрачным пластиком. Эш, альбом «Уходя и возвращаясь».
— И всё-таки послушаю.
— Как хотите. Но всё, о чём здесь поётся, вы уже знаете, просто подзабыли. Немножко.
Анна поёжилась и запахнула пиджак плотнее:
— А вот теперь мне стало холодно… Куда вас подвезти?
— Благодарю, я доеду сам.
— Брезгуете моим предложением? Или боитесь?
— Ни то, ни другое. Не хочу тратить время зря.
Рука Анны игриво скользнула по лацкану.
— Ну почему же зря?
— Потому что вы слишком привыкли подчинять.
Она вздрогнула, и на мгновение мне показалось, что мягкие губы скривились в презрительной гримасе, как ни странно, обращённой вовсе не в мой адрес.
— Всего хорошего… Джек.
— Доброй дороги… Анна.
Она открыла дверь машины, но перед тем, как опуститься на кожаное сиденье, с рассеянной улыбкой заметила:
— Никогда не предполагала, что отказ может доставить больше удовольствия, чем согласие… Значит, один прут моей клетки всё-таки сломался. Благодаря вам.
И обещание новой встречи прозвучало во всём. В голосе. В движении пальцев, скользнувших по лакированному металлу. В глухом щелчке замка.
Но только не в мыслях фройляйн Штерн.
Ночь выдалась спокойной, без ярких сновидений и глобальных переживаний, поэтому утром, слушая треск и шипение колбасок на сковороде, я был благодушен, как Будда. До той презренной минуты, когда зазвонил телефон.
— Слушаю.
— Прошу соединить меня с герром Стоуном, — надменно прогнусавили в трубке.
Этот голос знали и помнили все мои местные коллеги по работе с чужими мыслями. Более того, не смогли бы забыть, если бы даже посвятили процессу борьбы с воспоминаниями всю оставшуюся жизнь. Мой утренний покой побеспокоила исполнительный секретарь президиума Коллегии медиумов города Ройменбурга фрау Эртте, женщина в летах, повидавшая на своём посту всякого разного, а потому принципиально не удивляющаяся, скажем, чудесам.
— Я слушаю.
— Вам надлежит явиться сегодня к половине одиннадцатого утра в Коллегию.
Далее последовала пауза, ясно свидетельствующая о том, что без наводящих вопросов большей информации я не получу.
— А можно узнать, зачем меня желают видеть в Коллегии?
— Вы утверждены наблюдателем на квалификационном экзамене, — сухо сообщила фрау Эртте и повесила трубку.
Следовало бы задуматься, с какой радости и чьими усилиями я удостоен высокой чести следить за порядком во время проведения тестов на получение звания зарегистрированного медиума, но яичная болтушка так и просилась в компанию к колбаскам, из которых уже вытопилось достаточно жира, чтобы сдобрить утренний омлет. Впрочем, не успел я перемешать содержимое сковороды, телефон зазвонил снова.
Будучи наученным опытом, горьким и не только, я всегда снимаю посуду с огня, если переговоры застают меня на кухне во время приготовления еды. Вот и сейчас пришлось тяжело вздохнуть и отложить момент встречи с завтраком, переставив сковороду с одной конфорки на другую и сняв трубку.
— Слушаю.
— Джаак, ты уже проснулся?
— Резонный вопрос полвосьмого утра, фройляйн Цилинска. И хотя соблазн ответить отрицательно велик, я не страдаю лунатизмом и не умею во сне перемещаться по квартире, а тем более разговаривать по телефону. Так что можно считать, проснулся.
— Ой. — Ева, похоже, взглянула на часы и ужаснулась: она предпочитала вставать не раньше девяти и ползти на работу ещё не проснувшейся. — И правда, рановато. А мне казалось, рассвело уже давным-давно…
В голосе девушки чувствовалось нервное напряжение, объяснение которому я вполне мог бы найти сам, особенно после подсказки фрау Эртте, но решил спросить напрямую:
— Что случилось?
— Джаак, ты мне поможешь? Обещаю, я буду хорошей девочкой, буду во всём тебя слушаться, слова поперёк не скажу, только… Помоги. Пожалуйста.
Если Ева готова поступиться своей тщательно пестуемой независимостью, значит, проблема серьёзная или, по крайней мере, выглядит таковой.
— Ты в состоянии сказать конкретно: в чём дело?
— Мне назначили экзамен. На сегодня, — обречённо выдохнула фройляйн Цилинска.
— Поздравляю.
— Джаак! — В голос девушки вернулись хорошо мне знакомые укоризненные нотки. — Ты не понимаешь? Это же…
— Катастрофа.
— Вот именно! Я не спала всю ночь, у меня трясутся руки, мне…
— Дурно. Понимаю.
— Да как ты можешь понять?!
— Поверь, легко. Есть веская причина, по которой я не только могу, но и обязан понимать.