А какие «общие» настроения царили на том сборище? Несомненно, ощущение некой торжественности и значительности происходящего, усиленное тщательно подобранным антуражем. Происходи всё в пивной или скромном ресторане, эффект не был бы и вполовину настолько силён. Далее. Основная часть приглашённых на вечер к тому же участвовала в своеобразном соревновании за звание самого щедрого благотворителя, стало быть, люди из кожи вон лезли, только бы отличиться перед администрацией фонда, в частности перед фройляйн Штерн. И нет ничего удивительного, что я тоже поддался эмоциям, окружающим меня со всех сторон, поскольку, хотя старался не вчитываться нарочно ни в один поток, от бесформенных образов никогда и никуда не спрятаться.
И всё, что творилось в переговорной комнате, тоже имеет крайне простое объяснение, несмотря на первоначальную странность и непонятность. Агата была в шоковом состоянии, причём в той его разновидности, которая сопровождается кратковременным опустошением сознания, поэтому могла воспринять любой приказ извне, а тем более приказ «успокоиться и понять, что всё в порядке». В не менее взбудораженных чувствах пребывал и герр Бломберг, застигнутый врасплох на месте прелюбодеяния. Анне достаточно было лишь направить его мысли в ещё существующее русло, а именно «школьные экскурсии», а уж добиться согласия на скидку, пусть даже стопроцентную, было легче лёгкого, ведь мужчине тоже настоятельно требовалось чем-то заместить вышедший из-под контроля хаос в голове. Почему же я тревожился тогда и сомневаюсь сейчас?
Наверное, во всём виноват разрез на юбке Анны. Соблазнительный, бесцеремонный, не знающий поражений и отказов до вчерашнего вечера. Но сам ли я справился с наваждением? Хотелось бы быть уверенным в собственной силе и талантах, очень хотелось бы, вот только…
Это она меня отпустила, а не я ушёл. Она всё-таки подчинила моё сознание, уж не знаю, какими чарами. И если бы в какой-то момент не решила: «Хватит на сегодня», ночь закончилась бы совершенно иначе, а утро могло и вовсе не наступить. Моё собственное, принадлежащее мне одному утро.
Что это? Любовь? Но почему к ней примешивается страх потерять себя? Разве моя личность так уж дорога? Скорее бесценна, то бишь никто не даст за неё приличной цены. И я в данном случае скупец не из последних, потому что платить-то толком не за что. Какое-то животное, бессознательное стремление убежать и спрятаться… Уж лучше бы хотелось драться, но, видно, настоящей смелости во мне нет. Или не отчаялся до последнего предела. А Грюнберг ещё что-то говорил о рыцарстве! Чушь! Ты ошибся, Ханс, жестоко ошибся.
«Все не могут быть Избранными», да? Ты ведь говорил обо мне и только обо мне. Для тебя я так и остался «всеми», находящимися где-то у подножия престола, выделенного медиумам. И даже то, что мне удалось дотянуться до нижней ступеньки, ничего не изменило. Да, я получил дар сразу и в полном объёме. Принял, не страдая, не мучаясь непохожестью на обычных людей. Принял осознанно, преследуя чёткую цель. Не беда, что цель оказалась неправильной, но она была достигнута. Была, слышишь? Правда, если бы мне было заранее известно обо всех подводных камнях, я бы никогда не совершил самый смелый поступок в своей жизни.
Оторвался от круга людей, живущих нормально и привычно, но не влился в компанию провидящих чужие мысли. Зачем, спрашивается, старался? Зачем рискнул здоровьем и будущим? Великолепное подтверждение теории доктора Лювига, вот кто я. Выкидыш науки. Что ж, остаётся утешать себя хотя бы этим. Хотя бы удовлетворённостью и гордостью Макса. Он очень талантливый учёный, может быть, гениальный. И так же, как и я, не принятый обществом, в которое стремился, но мне повезло больше. Мой рассудок остался со мной.
Тьфу. Вот за такие размышления и не люблю посещать Коллегию. В разные сезоны и разное время суток моя нелюбовь колеблется от вялого равнодушия до искренней и не обременённой разумом ненависти, никогда не приближаясь к чему-то, хоть немного похожему на удовольствие. А всё почему? Потому что здесь прутья правды, из которых сплетена моя клетка, начинают врезаться в душу. Потому что мне становится тесно… Но кому есть дело до озлобленных сентенций неудавшегося сьюпа? Лучше зайду в секретариат, завизирую свою осведомлённость о назначенной мне роли душеприказчика. И заодно поговорю с Евой, если она, конечно, соизволит оторвать немножко своего сосредоточенного внимания от серебряного канта по краю угольно-чёрной пластинки и заметить моё присутствие.
— Уже получила удостоверение? Поздравляю!
— Да, много времени торжественная церемония не заняла, — хмуро подтвердила фройляйн Цилинска. — Я так думаю: от меня хотели поскорее избавиться.
— Не говори ерунды. Просто… Сьюпы не любят пышные празднества.
— Начинаю понимать почему. — Голос девушки совсем заледенел.
— Ева, конечно, ты представляла всё иначе, но это не повод расстраиваться.
— Иначе? — Она подняла на меня расстроенный взгляд. — Я вообще ничего этого себе не представляла. Никак. Этого не должно было произойти!
— Поясни.
— Неужели не понятно? Мне и даром не нужна эта штука!
Пластиковая карточка пролетела через широкий коридор, срикошетила о стену и приземлилась на паркет шагах в двадцати от меня.
Я посмотрел в глаза, горящие бешенством и отчаянием, сходил за ненавистным Еве прямоугольником, поднял удостоверение и вернулся.
— Не делай так. Пожалуйста.
— Почему? Потому что тогда все твои заслуги окажутся напрасны? Ты же герой! Защитил бедную и несчастную девушку! Закрыл грудью от вражеского огня!
Подавляю невольную улыбку. Эх, Ханса бы сюда сейчас с его разговорами! Для рыцаря что главное? Признание подвига. А что происходит на деле? Спасённая дама готова разорвать на клочки и полученный приз, и того, кто его добыл. Меня то бишь.
И чёрт подери, мне это нравится!
— Не волнуйся, своё самолюбие я потешил вдоволь. Но карточкой всё-таки не расшвыривайся. — Я протянул Еве пластиковый пропуск в царство медиумов. — Не надо. Она не так уж бесполезна, как тебе кажется.
— Знаю, всё я знаю! Но она… Я не хочу ею пользоваться.
— Не хочешь — не надо. Только это всего лишь символ того, что находится внутри тебя. Так стоит ли убегать?
Голубые глаза девушки блеснули слезами.
— Ты во всём виноват.
— Конечно.
— Это ты устроил экзамен.
— Скажем чуточку иначе: сообщил в Коллегию, что ты к нему готова.
— Скажи, только честно… — Она сжала мою руку своими. — Ты мог… промолчать?
Угу. А ещё мог соврать, но не видел в этом ровным счётом никакого смысла. Наверное, потому что насмотрелся уже на жизнь медиумов, как официально зарегистрированных, так и подпольных, и знаю, чем чреваты препирательства с законом.
— Рано или поздно это должно было случиться.
— Но ты мог промолчать?! Ответь!
— Ева, ничего бы не изменилось.
— У меня появилось бы время!
— На раздумья? Или на побег от действительности? С того самого момента, как твоё имя занесли в списки с пометкой «медиумические способности в латентном состоянии», твоя судьба была предрешена. Кто подавал прошение в Коллегию? Вовсе не я. Ты знаешь, чьими усилиями оказалась здесь? Ведь ты знаешь?
Девушка зло закусила губу и отвернулась.
— Ева, я не собираюсь залезать в твои мысли. Я вообще не люблю это делать, а особенно с людьми, которые мне симпатичны. Скажи сама, хорошо?
Она молчала с минуту или больше, но мои пальцы не отпускала.
— Это я сделала. Пришла и подписала прошение.
— У тебя была причина?
— Да.
Ещё одна минута тишины.
— Я должна её назвать?
— Ты ничего не должна ни мне, ни кому-либо другому. Поступай так, как хочешь.
Иногда наступают времена, когда хочется рассказать самые страшные и постыдные свои тайны всему миру. Или хотя бы тому, кто согласен слушать.
— Меня воспитывала бабушка, родителей я совсем не помню. Она была уже старенькая, работать не могла, получала только пенсию… А находящимся на учёте в Коллегии платят что-то вроде стипендии. Не очень много, но на жизнь хватает. Вот я и…
Ева не смогла продолжить, а я не стал настаивать. И вникать тоже не хотелось.
У меня подобных проблем никогда не было, скорее всё происходило ровно наоборот: жил в своё удовольствие и сообразуясь только со своими желаниями. Нет, конечно, родителей старался не разочаровывать и всякое такое, но в важных для себя вопросах никогда не уступал. А давить на меня по-настоящему или подчинять не пытались. Может быть, потому, что приз незавиден? Ведь если вспомнить прошлый вечер, даже Анна пустила в ход свои чары лишь затем, чтобы выяснить пределы собственных возможностей, а не высоту и прочность стен чужой крепости…
Брр! Она так и не собирается выходить у меня из головы. Вот ведь упорная женщина!
— А ты?
— Мм?
— Почему ты стал сьюпом?
Потому что хотел принести пользу обществу. Этой правдой я успокаивал себя последние пять лет, но теперь понял, что клетка стала совсем тесна. Пора её сломать.
— Я хотел выделиться из толпы.
— И как? Получилось?
— Ага.
— Значит, ты счастлив?
Господи, Ева, какой глупый, совершенно детский вопрос! Я даже не могу представить, что такое счастье, а уж ответить…
— Ведь когда добиваешься своей цели, должен чувствовать себя счастливым?
— Это было слишком давно. Я просто забыл.
Она недоверчиво шмыгнула носом:
— И ты снова врёшь… Не надоело?
— Нисколечко.
Ева вдруг всхлипнула и прижалась к моей груди:
— Ври и дальше, хорошо? Обещаешь? Пусть это самая наглая ложь на свете, но от неё всё становится простым, таким понятным, словно знаешь ответ на любой вопрос… Ой!
Мой мобильный тренькнул девушке почти в самое ухо, и объятия пришлось разрушить.
— Извини. Слушаю!
— Синьоре Джек? Я бы хотел вам что-то показать. Что-то очень-очень интересное. Не могли бы вы сегодня зайти в мой офис? — на одной ноте протараторил голос, обладающий заметным акцентом.